Книга Золото и сталь, страница 139 – Елена Ермолович

Бюрен шагнул к постели, бесцеремонно отставил поднос на пол – половина повалилась, половина пролилась – и сжал Рене в объятиях. Или на прощание, или же – просто так.

— Отпусти, болван, ты задушишь меня. – Рене обвил его шею руками, прижался порывисто и только лишь потом – оттолкнул. – И брысь с моих простыней – в таких-то сапогах! На них что, ржавчина?

— И даже кровь… Я боялся, что тебя уже отпевают, – с кривой улыбкой сознался Бюрен, послушно пересаживаясь на край постели. – А ты не только жив – ты ещё и вполне накрашен.

— С чего ты взял, Эрик, что меня отпевают? – подозрительно спросил Рене.

— Сперва твой брат является ко двору с почерневшим лицом и просит отставки, вы ссоритесь, и он пробкой вылетает в сторону своей мызы Раппин. Потом приносят записку от тебя, что ты болен и, возможно, уже не встанешь. Что должен я думать?

— Погоди, ты же был в Шлиссельбурге, откуда ты всё это знаешь?

— Не только у вице-канцлера есть шпионы, – не без гордости признал Бюрен, – мне донесли, что Густав пообещал тебе свидание на Авалоне – а это ведь остров мертвых?

— Он так шутит, – рассмеялся Рене, – видишь, я жив. И даже вполне накрашен. Как дела у шлюх?

Шлиссельбург так звался антр ну – «шлюхин остров», и отправиться туда называлось – «поехать к шлюхам». И сколько пощёчин Бюрен заработал от хозяйки из-за этого фривольного названия!

— Рене, я должен признаться, – сказал Бюрен, почти извиняясь, – мне привезли туда, на остров, одного типа… Помнишь, я говорил тебе – о ребятишках у меня на жаловании. Так вот, они доставили мне одного – прежде, чем сдать его тайной канцелярии. Тот парень в чёрном, что частенько стоял за твоей спиной с опийной табакеркой…

— Мой гувернёр, Десэ?

— Ну, в грамотах его чего только не было – и виконт Десэ, и джентри Мортон, и барон Танатос, или Танато – уже не помню.

— И что же натворил мой дурачок?

— Твой дурачок зарезал девицу и дёрнул было в Дерпт, но был пойман и допрошен. И на допросе он много чего поведал, этот твой гувернёр. Про яды, про Монца, про фамилию Лёвенвольде. Про чёрные мессы, про то, как девки в твоем гареме регулярно мрут от яда. Хорошо, что он рассказал это мне одному, а не дознавателю тайной канцелярии, этот твой взбесившийся слуга…

— Это был мой учитель, – поправил Рене, – учитель алхимии. Он считает, что он смерть. Та самая, четвёртый всадник Апокалипсиса.

— Тогда он уже там, где надо, – зло рассмеялся Бюрен, – он слишком уж трепал твое имя. Прости, но я пристрелил его – как пристреливают взбесившихся собак. А ты и правда столь искусный алхимик, Рене, и делаешь яды в комнатке позади спальни?

— Эрик, это был мой спятивший домашний учитель! – рассмеялся Рене светло и безоблачно, словно дитя. – Ты нашел кому поверить!

— Я думаю, ты не желал бы объяснять всё это в тайной канцелярии, – сердито пробормотал Бюрен, – особенно про покойника Монца.

— Спасибо, Эрик, ты всё сделал правильно, – очень нежно сказал Рене, и в голосе его замерцало торжество. – Я не думал, что ты способен убить за меня…

— Убить – дело нехитрое, тем более мне – убить за тебя. Ты сам это знаешь…

Рене закинул руки за голову, и под кипенным белым кружевом манжет мелькнули пропитанные кровью повязки.

— Я знаю. И знаю, что даже чудо, даже бог из машины – нам с тобой всё равно не помогут. – Длинная слеза алмазной нитью вдруг сползла по его щеке, стирая грим. – Прости, такая дурная плаксивость – это от инфлюэнцы. Я расскажу тебе одну восточную притчу, надеюсь, она не покажется тебе очень уж скучной. – Бюрен покачал головой, и Рене слабо улыбнулся. – Японская девушка пришла к гадалке и спросила – увижу ли я ещё своего любимого? Гадалка раскинула карты, или кости, или руны, или что там у нее было – и увидела, что девушке не встретиться с любимым никогда. Но так как гадалке хотелось получить деньги за свой ответ – она отвечала очень уклончиво. Вы встретитесь, отвечала она, когда Токио превратится в лес. Девушка вышла от гадалки на улицу – а как ты уже понял, жила она именно в Токио. В тот день был японский праздник бонсая, и японцы вынесли на улицу свои крошечные домашние деревья – чтобы похвастаться. В Токио в каждом доме есть такое маленькое деревце. И на один день Токио превратился в лес.