Книга Ртуть и золото, страница 91 – Елена Ермолович

— Вылезай, пойдем, – провожатый с легкостью выпрыгнул из кареты и поманил Якова за собою. Тот покорно пошел за ним, мимо безмолвных сонных солдат, мимо железных ворот и решеток, подернутых патиной ржавчины, по сумрачным, с низкими сырыми потолками, коридорам. Бутыль с «эликсиром правды» болталась в кармане, и Яков придерживал ее рукой.

— Пистолет там у тебя? – полуобернулся провожатый.

— Нет, бутылка с зельем, – отозвался доктор, его все вокруг изрядно забавляло – из-за напряжения нервов и пикантности ситуации.

По обеим сторонам коридора виднелись железные двери, и рядом с некоторыми из них стоял караул. Провожатый остановился перед одной из таких дверей и принялся шептаться с караульным, Яков почтительно топтался поодаль, изо всех сил не подслушивая. До него донеслись обрывки немецких слов – «граф» и «настоящий».

— Что стоишь, добро пожаловать, – кликнул Якова спутник, отворяя дверь. – Господа на месте, тебя лишь ждут. Помни, что я говорил тебе, – и он почти втолкнул доктора в озаренную свечами камеру.

Тюремный запах столь же неповторим, как и яванские пачули. Из чего состоит он – толком не понять, тут и прелые тряпки, и немытая плоть, и грязные волосы, и металл, и страх, и спекшаяся кровь, и – нота сердца! – экскременты и мыло. Запах этот, услышанный однажды, уже не стирается из памяти никогда – и, встреченный вновь, узнается мгновенно, и человек, поведя носом, восклицает: «Пахнет тюряжкой!» Яков еще в студенчестве побывал в каталажке, после лихой пьяной драки, и теперь ощутил запретную радость узнавания – столь прозорливо предсказанную его мрачным провожатым.

— Здравствуйте, господа, – поздоровался доктор. За столом перед ним сидели двое дознавателей – и рядом на стульчике грустный арестант.

— Вот и мой алхимик! – возрадовался один из следователей, и Яков ощутил проклятую радость узнавания – повторно. Такой отличный римский нос невозможно забыть – перед доктором за дознавательским столом возвышался, гордо откинувшись и забросив ногу на ногу, в позе, словно говорящей о довлеющем превосходстве, – зловещий и загадочный обер-камергер фон Бюрен, свежеиспеченный Вартенберг. Для игры в дознавателя господин сей избрал скромный наряд, не лиловый и вовсе без кружев, но все равно, и в непритязательном сером кафтанчике он смотрелся чужеродно, переодетым Гарун-аль-Рашидом – может, дело было в выражении лица? Вот рядышком с ним притулился, сложивши ручки, господин – плоть от плоти, кровь от крови «Бедности» и всей тюремной системы и науки. Узкое лицо его имело выражение ласковое и одновременно вопрошающее, и в лучистых глазах сияла доброта – как у всех злодеев. Яков признал и его, и опять не стал радоваться и орать – на пару с фон Бюреном за столом помещался прискорбно знаменитый великий инквизитор, Андрей Иванович Ушаков.

— Вам нужны дополнительные приборы, господин алхимик, или довольно будет стакана? – нежно вопросил инквизитор, и Яков ответил, умиляясь его обходительности:

— И стакана довольно, ваше благородие.

Тут арестованный перекрутился на стуле и уставился на доктора с неподдельным ужасом. Вот этого Яков видел впервые, и не узнал бы даже по портретам, если б и повезло ему те портреты повстречать – так бедняга пообтрехался в казематах. Сошел на нет – в острожную пыль. Но все же оказался настолько тверд и стоек перед своими мучителями, что им понадобился Яков с его «эликсиром правды».