Книга Ртуть и золото, страница 77 – Елена Ермолович

Лушка подумала, что за Дункан такой, и догадалась, что это Дунька всего лишь, одна из балетниц, самая лихая. Ей сделалось обидно – так, что сами собой закипели горючие слезы:

— Что Дуньку-то? Дунька носатая. Я тоже могу… – И снова принялась терзать шнуровку.

— Тогда иди – я распутаю тебя, – ласково поманил ее граф на свои колени и острыми пальчиками принялся расплетать жесткие шнуры.

Лушка смотрела сверху вниз – на его сосредоточенное лицо с нахмуренными бровями и длинными-длинными младенческими ресницами. Графчик очень старался – словно от этой шнуровки зависела вся его жизнь.

— U-la-la, готово, – он поднял лицо, такое счастливое, что девица Лушка не утерпела и сама, первая, поцеловала его, больно прикусив его леденцовые крашеные губы от неумелого своего усердия.

— О, зивольф, – прошипел он хрипло. Вот теперь-то она ему нравилась, графчик потерял голову и сгорел, как они, придворные, говорят – в оранжевом ее пламени, так дом изнутри мерцает и светится в пожаре, прежде чем рухнуть.

Он все шептал ей тогда – нежно, но и насмешливо – длинные немецкие слова, эти шипящие по-змеиному имена, но она понимала из них лишь «зивольф» – волчица. Лупа.

— Вот что это? Ты знаешь, как эта штука называется? – Ла Брюс с веселым гневом стыдил лакея, то поднося к лицу, то отодвигая прочь круглую черную маску. – Эта маска зовется «немая дева», потому что держится на лице благодаря штырьку, зажатому в зубах.

— А на маскараде рот – едва ли не главное, что необходимо галантному кавалеру, – с напускной невинностью продолжил доктор Ван Геделе.

В Измайлове намечался маскарад – на речном берегу, с гондолами, наядами и нептунами (почти все наяды и нептуны набраны были из многострадальной левенвольдовской дворни, служившей горнилом кадров для малых придворных представлений). Ла Брюс остался без актеров – Ди Маджо пел арию на встающей из воды рыбьей голове, девы-певицы изображали сирен, а хор – выступал в собственной роли, но в венцах из кувшинок и водорослей. Обер-гофмаршал еще с утра носился по речному берегу, отдавал распоряжения и лопался от злобы и бессилия – сделать как в Версале.

Ла Брюс намерен был явиться на маскарад и блеснуть, и кое-кого пленить, оставшись неузнанным – наряд Коломбины уже доставили концертмейстеру из его дома, недоставало только маски. Лакей послан был в гардеробную – и принес не то.

— Я неплохо знаком с месье Мордашовым, что смотрит за гардеробом, – сознался Яков. – Могу заглянуть к нему по старой памяти и заодно прихватить маску для вас, месье Бруно. Вам какая нужна – «баута» или «коломбина»?

— Если я – Коломбина, то, конечно же, «коломбина», – рассмеялся Ла Брюс, закинув ногу на ногу и кокетливо покачивая носком туфельки. – А вы, Иаков, разделите ли со мною радости маскарада?

— Увы, останусь дома и продолжу бороться с ангелами, – сострил Яков над французской транскрипцией собственного имени. – Да меня и не пустят на маскарад – слишком уж я мелкая карта. А в гардероб ради вас могу заглянуть – проведать Анри Мордашова, он давний мой пациент.

— Доктор, а не ведаете, что Анри ваш болен, вернее, сказался больным – у него абстиненция… За него сейчас в гардеробной некто Тремуй, я их, признаться, с трудом различаю, – поморщился Ла Брюс.

— Еще лучше, – обрадовался Яков, – Тремуй мне еще больший приятель. Схожу, повидаюсь. Так вам, напомните, принести «коломбину»?