Книга Ртуть и золото, страница 80 – Елена Ермолович

— Кто такой Тремуй? – спросил он обер-гофмаршала, и тот лишь поморщился.

— Доппельгангер, второй такой же, из оранжереи. Они вечно сидели рядом на стульях и мотали пряжу, как мойры. Такой же старый пьяница – наверняка сладко спит сейчас среди этих шляп.

— Мы не станем говорить о политике, – Остерман встал в кругу из пяти царских робронов и эти слова произнес как будто нарочно, для спящего где-то гардеробщика. Левенвольд ходил возле него кругами, словно золотая лиса.

— Потому, что я ноль в политике, пусто-пусто, – добавил он весело. – Я всего лишь дурак дворецкий.

— Чего же ты хочешь, дурак дворецкий? – Остерман остановил его, удержал возле себя.

— Спаси меня, Хайни, – тихо попросил Левенвольд. – Ты же самый умный. Придумай для меня какую-нибудь комбинацию, как в шахматах. Я не хочу жениться.

— Если говорить о шахматах – у тебя цугцванг, Рене, – ласково отозвался его собеседник. – И ты сам и загнал себя в него, собственной беспечностью.

— Но и тесть мой меня не хочет, – вкрадчиво проворковал Левенвольд. – Он готов простить мне все долги, что я наделал под приданое, – лишь бы развязаться. Я два месяца втаптывал в грязь свою репутацию в бардаках и в игорных домах, и добился – он согласен на все условия, лишь бы иметь возможность отказаться от меня. Там есть уже другой жених, русский, и папаша желают его всем сердцем. Только Барбаренька все хочет – меня, но и это ненадолго…

— Ты же знаешь, Рене, что проблема твоя совсем не в Черкасских, – почти прошептал Остерман. – Хоть передо мною не притворяйся глупее, чем ты есть. Твои многочисленные несчастья – дают показания в казематах «Бедности», на полицейских допросах. Это проклятое дело, которому нет конца…

— Дело о ребенке… – прошелестел Левенвольд, и вице-канцлер тут же прижал палец к его губам:

— Тише. Вот это – уже политика. Муттер лишь попыталась защитить и себя, и тебя – от этих слухов. А ты брыкаешься, как козленок, – не хочу жениться. Да женись ты хоть на ком, если не хочешь Варвару – попросту для того, чтобы прекратить сплетни, которые ползут и ползут, как лавина. Муттер страдает от них, не ты. Если ты виновник, кто, по-твоему, должен расплачиваться? Только ты сам, Рене.

— Вот так вы меня и бросаете, – убито проговорил Левенвольд, и даже золото его померкло – от горя. – Брат мой уезжает, как раз до ноября, ты от меня отказался – власть для тебя дороже, чем наша дружба… Барбаренька мне противна, но она выбрала меня, словно куклу с витрины, и пальчиком указала папаше – хочу! А тут и слухи о ребенке, как нарочно, и это гнусное дело, и муттер откупается от слухов именно мною – именно бедным своим Габриэлем…

— Бедный Габриэль, – эхом повторил за ним вице-канцлер. – Но жениться-то тебе все равно придется, так почему не сейчас?

Левенвольд не ответил. Он сделал шаг к вице-канцлеру, порывисто обнял его, так, что взметнулся над ними золотой вихрь его мотыльковой пыльцы, и прошептал со страстным отчаянием:

— Хайни, Хайни, Хайни… Ты умный, ты самый умный, и ты добрый. Ну сделай хоть что-нибудь, чтобы все разрешилось и было всем хорошо… Ты один это умеешь. Ты же знаешь меня, я дурак, но как же не хочется быть вещью, которую отдают в заклад… Помоги мне…

Он так стоял, с совершенно убитым видом, обнимая друга и уронив голову ему на плечо, и, кажется, искренне горевал – бог знает о чем. Остерман бережно погладил вздрагивающие золотые кудри: