Книга Ртуть и золото, страница 74 – Елена Ермолович

— Что поделать, если муж мой, пьяница, лишь под утро ложится, – вздохнула княгиня. – Проводи меня к тетушке, на минуточку.

Иван молча затеплил свечу, отодвинул гобелен, под которым пряталась потайная дверь в подземное царство. Княгиня являлась в подземную часовню почти каждую ночь, и с тех пор, как лишилась нежеланного ребенка, в записках своих просила черную матушку только об одном. О любви Рене Левенвольда. Остерман каждый раз иронически поднимал бровь, разворачивая поутру княгинины каракули:

— Этой любви у нее имеется предостаточно. Этой любви у всех имеется предостаточно – он раздает ее всем дамам, не глядя…

Трисмегист вел княгиню за собою, в подземный, нижний мир, и слышал, как шуршит позади него драгоценное шелковое платье. Он знал, что глупая, отважная его красавица влюблена, и безнадежно, и впустую – сама она замужем, и возлюбленный ее вот-вот женится, на безобразной злобной толстухе, ради приданого… Иван ожидал, что и сегодня будет княгиня умолять – чтоб расстроилась проклятая свадьба. И замер соляным столпом, когда…

— Пусть он уедет! Этот проклятый, жестокий, безжалостный человек… – княгиня упала на колени перед иконой, на грязный каменный пол. Иван еще зажигал на аналое свечи, а она уже шептала страстной скороговоркой: – Муттер, тантхен… Сделай, чтоб его отослали – хоть в Польшу, хоть в его чертов Раппин… Ох, прости. Он злодей, он – зло ради зла, таким на земле не должно быть места… Пусть он уедет, и поскорее уедет, как прежде не было его – вот пускай и опять его не станет…

Трисмегист пытался понять – о ком говорит она. Многие русские просили вот так же, страстно и злобно, об удалении парочки Бюренов – очень уж обидным казалось русской знати стремительное возвышение этих двух парвеню. Но княгиня, судя по «чертов Раппин», говорила все-таки об одном из Левенвольдов – Раппин была их родовая мыза. Младшего Левенвольда она любила – так любила, что каждую ночь молила черную икону о его благосклонности. Выходит, ненавидела – старшего.

Княгиня достала из рукава записку, опустила в прорезь серебряного ящика.

— А что ты делаешь, Ивашка, со всеми этими записками? – спросила она вдруг.

— В огонь, – честно отвечал Трисмегист. В конце концов, записки и оказывались по итогу – в камине господина Остермана.

— А я вдруг подумала – может, инквизитору носишь?

— Я лихой человек, хозяйка, – напомнил смиренно Иван. – Помните, наверное, Охотское поселение? Мы, тати, с инквизиторами не водимся, слово такое есть – зашквар.

— А, знаю, только думала – это вы про содомитов.

— Не только. Пойдемте, матушка, выведу вас – пока муженек вас не хватился. – Трисмегист склонил белую голову в почтительном поклоне и по одной задул перед иконой свечки, пока не осталась опять – одна-единственная.

Большая Ящера, или же Исеро – село богатое, стоит на речке Ящерке и тянется, в самом деле, ящерицей, вдоль широкого тракта, что пролегает из Лифляндии – в самый Петербург. Два раза в год на селе – ярмарки бывают, и с постоялого двора много народу кормится, и в церкви по воскресеньям девки поют – так поют, что из окрестных деревень народ стекается слушать.

Лукерья Синцова, поповская племянница-бесприданница, была как раз одна из церковных певчих. В хоре именно ее голос выделялся особенно, самоцветным крылом райской птицы скрывая все прочие голоса. Лукерья брала первую ноту – и будто бы солнышко озаряло и понурую сельскую церковку, и мрачные рожи деревенских слушателей, замотанных пьянством и черной работой. Лушка знала, что именно к ней приходят поутру эти помятые, побитые и погнутые жизнью люди – чтоб от радостной ее молитвы хоть ненадолго расправились у них обычно сжатые в кулачок души. Переплетая свой волшебный веселый голос с жидкими голосами других певиц, вливая водопад Ниагарский – в речку Ящерку, Лушка видела, как светлеют у слушателей их пергаментные и кирпичные лица, и расцветают робкие беззубые улыбки, и подпевают неверные и нестройные голоса их волшебной Херувимской песне. И Лушка думала – вот оно, счастье, такое и есть.