Книга Ртуть и золото, страница 127 – Елена Ермолович

— Фу, как пахнет! Он у тебя обкакался – ты что, не чуешь? – возмущенно воскликнула Лупа и протянула руки – не к Якову, к свертку под его плащом. – Давай я перепеленаю.

— Вообще-то он девочка, – поправил Яков и вступил, склонив голову, в низкую и душную темноту дормеза.

За окном стеной стоял ледяной осенний дождь, с ветром и первой снежной крупкой. Последние темные листья беспомощно налипли на стекла, словно просили спрятать их от грядущих безжалостных холодов. Мордашов и де Тремуй безмятежно резались в карты, в столь полюбившееся при дворе экарте, и печка дышала живым осязаемым теплом, и свечи горели и грели – в кругленьких веселых ореолах. Де Тремуй на этот раз позволял себе проиграть – ведь рыба не станет клевать без прикорма. Но и Анри Мордашов желал бы сегодня проиграть – он мечтал об удаче в любви, и только в любви, а удача в любви и в картах – явления несовместные.

— Господин виконт, к вам там один просится, – мальчишка-казачок влетел в гостиную – смесь услужливости и дерзости. Он держался уже как слуга, отставлял ножку и гибко кланялся, но говорил – еще как гражданин подземного города, трескучей высокой скороговоркой. – Месье француз…

— Не говорят «господин виконт», Миша, – мягко поправил казачка де Тремуй. – Или «ваша милость», или уж «господин де Тремуй». Проводи гостя в кабинет, я сейчас к нему подойду.

— Кто ходит к вам так поздно, в такую пору? – удивленно поднял бровь Мордашов, и блики от свечей заколебались на яично-гладкой его лысине.

— Картежники мои, все долги отдают, – отвечал небрежно Тремуй. Он отложил карты, рубашкой вверх, и для верности водрузил на них подсвечник. – Я оставлю вас, Анри, – клянусь, совсем ненадолго. Вы не успеете без меня соскучиться.

Виконт встал из-за стола и сошел по лесенке в кабинет – пока он шел, лицо его из добродушно-дурацкого сделалось жестким и злым. В кабинете сидел уже пастор Десэ, мокрый и в снегу, с коробкой наподобие шляпной, тоже мокрой и заснеженной. Десэ набил вонючую солдатскую трубочку и уже совсем готовился закурить.

— Не кури здесь, провоняешь Мордашову его обои, – сердито предостерег, входя, Тремуй. – Как же ты, лягушатина, не уберег моего врачишку? – в голосе Виконта послышалась старческая скрипучая жалоба. – Дал-таки хорьку золотому его сожрать?

— Ты уже больше придворный, Виконт, чем дитя подземелья, – Десэ разжег-таки трубочку и самозабвенно затянулся. – Как только твой месье Каин еще держит тебя в татях? Ты веришь слухам – как настоящий придворный, ведь для таких и распускаются подобные слухи. Сам посуди: если бы доктор Геделе умер, стал бы мой хорек отдавать за него его долги?

Десэ снял с коробки размокшую, подкисшую от дождя крышку – и скромное золотое зарево взошло над картонными бортами. Заиграли в свете шандалов позументы и драгоценные пуговицы.

— Иди же, примерь, – усмехнулся пастор. – Ты же так желал…

Тремуй метнулся навстречу коробке и дрожащими руками извлек – жар-птицу, огненный, солнечно-золотой кафтан, тяжелый и звенящий, как орденский доспех. За шитьем и не видно было ткани – драгоценный наряд играл, переливался, перетекал в сухих, казавшихся на фоне его черными Виконтовых пальцах.

— Так и не выучил я его – убивать, – брюзгливо посетовал пастор. – Тофану сварить мы можем, а вот гарротой поработать – стесняемся…