Книга Ртуть и золото, страница 130 – Елена Ермолович

— Прощай, Боря, – повторила она беззвучно, и убрала руку с его волос, и прикрыла веки, и на черной изнанке век ее проступил – он, ад ее, жизнь ее, бедный ее поручик.

— Прежде я в хоре пела, в церкви. Народ слушал, кто-то плакал даже – мне казалось, лучше жизни и быть не может… Потом этот явился, мой граф-искуситель. Тоже слушал, глаза платком вытирал. И давай мне петь – сам как сирена: поехали, Лукерьюшка, со мною, на театре у меня будешь выступать, будешь прима, царица станет тебя слушать… И весь свет узнает… Дуре много ли надо – поверила, прыгнула к нему в сани, и ага… А теперь вспоминаю, как в церкви пела, и народ меня слушал, и плакал – и опять мне кажется, что лучшей доли и быть не может…

Все уснули – младенцы, пьяницы-няньки, два лифляндца-охранника. Только Лупе одной не спалось – дрожала в постели, все казалось ей, что не будет им дальше дороги и вот-вот случится что-нибудь дурное. Яков обнимал ее, гладил по волосам и шептал:

— В Польше тоже девушки поют в церкви. Приедем – и снова станешь петь, и все будут слушать тебя и плакать.

— Так поют-то – девушки, – горько засмеялась Лупа.

— Капеллан услышит, как ты поешь, – и все ему равно станет, девка ты или нет. Такой голос послушать со всей Польши паны съедутся.

— Где мы, Яшенька, и где та Польша, – вздохнула Лупа, и горькие слезы полились у нее от глаз – к ушам. – Не видать нам Польши, я чую…

— Морозы ударят, снег пойдет, дорога белая ляжет – и поедем, – пообещал доктор, сам себе не веря. Мороз давно ударил, подморозив осеннюю грязь, а они все сидели – в подмосковной глухой деревеньке, на отшибе, в крестьянской избе. Левенвольд то ли забыл про них, то ли получил приказ пока их попридержать – ведь он был не политик, просто дворецкий, и сам не решал почти ничего. «Я постараюсь сохранить тебя живым», – вспоминал Яков его осторожное обещание. Под ковром боролись хищники, а обер-гофмаршал стоял на краешке этого шевелящегося ковра со своим игрушечным гоф-маршальским жезлом, которым мог он разве что поприветствовать победителя.

В деревне выли собаки – словно к покойнику, и ледяной, совсем зимний ветер трепыхал тяжелые деревянные ставни. На крыльце послышались то ли шаги, то ли что-то ударило – доктор сел на постели. Лупа наконец-то уснула, и Яков осторожно, чтобы не разбудить ее, выбрался из-под одеяла. На печи спали няньки, и рядом уютно примостились две плетеные детские колыбельки. Возле самой двери, на двух сундуках, храпели их сторожа-лифляндцы, налитые водкой, – шум на крыльце ничуть их не потревожил.

Яков выбрался в сени, сошел с крыльца – на последней, присыпанной снежной крупкой ступеньке, что-то чернело. Что-то маленькое и круглое. Яков наклонился, поднял – то был мандарин, замерзший и высохший. На твердом ледяном боку вырезана была улыбающаяся рожица – привет от подземных обитателей. Знать бы еще, хорошо это или плохо? Кто они, враги ли, друзья – московские подземные тати? И спросить не у кого – тот, кто оставил весточку, давно за околицей, и кого теперь спрашивать, кто ответит… Разве что Мавра Зайцева, – вспомнил Яков давнюю свою игру, мальчишескую проделку с гри-гри. И ведь верилось – в такую-то глупость… Мавра, Мавра…

— Хорошо, что ты позвал меня, доктор.

От черной стены отступил черный же силуэт, отчетливый чернильный абрис – на белом снегу. Все, как и рассказывала в сказках своих ведьма Модеста: длинные, со снегом перевитые волосы, темные одежды, лунный фосфоресцирующий лик.