Книга Ртуть и золото, страница 126 – Елена Ермолович

— Помчали! – возок покатился, и ребенок в руках у доктора удивленно замолчал.

— Для одной он был Вилли, для другой – Гасси, для третьего – никто и ничто, Рьен, – как во сне проговорил Левенвольд и тут же открыл глаза, подозрительно заблестевшие. – Откинь пеленку, покажи мне ее – на кого похожа?

Их новорожденный был – девочка, здоровая, чернявая и басовито-крикливая. Яков сдвинул чуть вбок кружевную белую пеленку, и Левенвольд уставился в темноте на младенца, близоруко прищурясь:

— О да, этот прекрасный римский нос…

Доктор перегнулся и сам посмотрел – младенческий нос был самый обычный, кнопкой. Впрочем, и у собственно Левенвольда нос был вовсе не римский, обычный остзейский, с горбинкой и с брезгливо защипнутыми ноздрями. Ван Геделе поднял на него недоуменные глаза и услышал – насмешливое:

— Ты что – тоже? Тоже думал, что то дело ушаковское – правда? Да за собственного ребенка я не дал бы и пуговицы… Она – не моя…

Яков накинул пеленку обратно – младенец спал, убаюканный дорожными кочками. Десэ на облучке запел вполголоса:

— Столько жизней – за одну маленькую и никчемную, – глубокомысленно промолвил Левенвольд, которому белый табак все-таки, похоже, ударил в голову. – Все те люди, в «Бедности», и охранники, и несчастные старухи – солнце встает, а все они мертвы. Жив разве что бестия Фишер, но этот переживет – и потоп, и снятие пятой печати… А прочие, кого ты видел сегодня, – всё, все уже умерли. Черный папа Ушаков отлично знает свое дело. И ты умер, Яси Ван Геделе, и я говорю с твоим призраком, и дядя твой завтра узнает, что ты утонул в Москве-реке. В Польшу поедет месье Изоля, и мадам Изоля, и двое их детей, и две няньки… Ах да, гонорар для месье Изоля, как я забыл, – Левенвольд извлек из-за пазухи кошелек, похудевший за ночь ровно вдвое. – Вот твоя пятерка, Иаков Изоля. Увы, звучит не так хорошо, как Яси Ван Геделе… А то, что ты у меня купил – де Тремуй получит уже сегодня. Слово дворянина.

Возок встал на заднем дворе дома Левенвольда – Яков тотчас узнал лепившиеся друг на друге флигеля и пристройки. Напротив стоял уже готовый длинный дормез – карета для долгих путешествий, с печкой и лежачими, как колыбели, сиденьями.

— Перебирайтесь, вас уже ждут, – Левенвольд небрежно кивнул в сторону дормеза и прибавил, увидев растерянное лицо Якова: – Все твои вещи и деньги, все уже собрано и ждет тебя. Ничего не пропало, не бойся. Ступай же, Яси…

Десэ сошел с облучка и отворил ему дверь – Яков спустился на двор, прижимая ребенка к груди. Младенец вдохнул осенней прохлады и вдохновенно заорал. И из дормеза откликнулся – такой же детский писк, но куда слабее. Десэ подошел к дормезу и почтительно распахнул уже следующую дверь:

— Прошу вас, месье Изоля. Ваши новые абшиды, – и пастор мгновенным шулерским жестом переложил из своего рукава Якову в карман конверт с документами. – Le Roi est mort, vive le Roi!

Дитя в одеяле брыкало ногами и, кажется, не на шутку обдулось. А крик стоял… Яков поставил ногу на любезно опущенную для него ступеньку и заглянул в дормез – две няньки смотрели на него из недр оловянными глазами, как аллегория тупости и алкоголизма. И на длинном дормезном сиденье, в темной бархатной глубине, была и его волчица, качала плетеную дорожную люльку.