Книга Саломея, страница 67 – Елена Ермолович

— Да, мой шпион уже читал, — кокетливо сознался Лёвенвольд. — Он, простая душа, и то разглядел за конюшенными немцами физиономии Головина и Куракина. Хорошо писать, не называя конкретных имён.

— Там про воров-иностранцев, и подставляй кого захочешь… — Герцог протянул руку, взял со стола бумаги. — Как маски в комедии дель арте. Можно меня подставить, можно тебя. Любой подойдёт — все иностранцы и все воры. А Головин с Куракиным как раз и не напрашиваются. Дурак твой шпион.

— Ну, Тёмочка-то тщился писать о Головине и Куракине, а вышло — что вышло… — Лёвенвольд поднялся из кресла, подошёл, взял лист у герцога из руки. — Дай взглянуть. Чтобы услышать мелодию самому, а не перепетую тобой или шпионами.

Он присел на поручень кресла и принялся читать, и герцог не сводил с него глаз. Чудной же у шотландцев костюмчик — юбка до колен и эти гетры, а вот под юбкой — что? У гофмаршала, ради придворного регламента, под гетрами надеты были шёлковые бежевые чулки, съедобного оттенка крем-брюле, и герцог задумался, глядя на мерцающие гофмаршальские колени — что выше? Подвязки? Или сшито, как панталоны? Эта мысль поистине мешала жить.

— Да, ты прав, тут, скорее, о нас, об иностранцах. — Лёвенвольд пробежал записку глазами и теперь, играя, перебрасывал лист из руки в руку. — Можно даже и меня подставить в эту раму — портрет бездарного соляного принципала. Такие записки, кажется, выдавал один из французских Луи — распоряжение для бастильского палача, и в пустую строку податель записки мог вписать, кого пожелает. Тебя, меня или Остермана. Знаешь, а ведь Тёмочка наверняка считает, что ты воспримешь эту записку — как писанную об Остермане. Ты же когда-то всё натаскивал его на Остермана, вот он и решился тебя порадовать.

— Если муттер примет записку, наш Тёма сможет утопить, кого захочет, — резюмировал герцог, — вписать любое имя в пустующую строку.

Лёвенвольд беспечно качнул ногой, качнулись и замшевые шнуры, обвившие гетру.

— Можно и два имени вписать, и три, — сказал он весело. — Твоё. И моё. И графа Остермана. Ты же хотел его утопить. Вот все втроём и потонем. Будем тонуть — и дуть вослед тёминым парусам.

Герцог взял у него листок, скомкал — и рука дрожала, и щека передёрнулась. Лёвенвольд осторожно провёл по ней кончиками пальцев, успокаивая, стирая дрожь.

— Я всего лишь марионетка Остермана, царский дворецкий, любимец фрейлин и оттого невезучий игрок. Такой голове сам бог не велел иметь в себе великого ума, — сказал Лёвенвольд вкрадчиво и грустно. — Но я попытаюсь дать тебе совет — не как человек Остермана, просто как друг, которого ты не видишь рядом с собою в этом твоём — аду одиночества. Пусть Тёма Волынский подаёт записку её величеству. Увидишь, что потом с ним будет.

— Слетит твоя глупая голова, Рейнгольд — вот что будет, — проворчал герцог. — И моя. И Остерманова, дьявол его дери! Да, как мне когда-то очень хотелось.

Лёвенвольд соскользнул с поручня, вернулся на своё место и произнёс весело:

— Если я скажу тебе, Эрик, что твой банкир Липман вор и жулик и обкрадывает тебя много лет?

— Уж, каков есть… — смутился герцог. — И потом, все банкиры такие. Где других-то брать?

— Вот и ответ, Эрик! — Лёвенвольд сбросил туфли и уселся, подобрав под себя одну ногу, как ребёнок — назло всем собственным взлелеянным этикетным правилам. — Пусть подаёт. Не бойся. Люди не любят непрошеных советов, писанных свысока, особенно женщины и особенно монархи. Пусть подаёт записку. А мы сядем в кресла и посмотрим из зала — как в него полетят очистки и репа.