Онлайн книга «Саломея»
|
Можно даже выдумать, что он вовсе и не Густель, а тот, второй, кого давно нет, потерялся, сбежал от неё в зеркала. Игра — милая и неверная, как сон, как портрет человека — которого больше нет в живых. — Ад одиночества встаёт вокруг меня и заливает ядом весь этот проклятый город. Всё, что есть возле меня, отравлено. Наивный дурак, я надеялся купить дружбу, как покупают собак. Но человек, вынутый мною из петли, уже перешагнул через собственного благодетеля и идёт дальше, и смеётся мне в лицо, вслух упрекая в бесполезности… Герцог картинно рухнул в кресло, и волосы его, не парик, собственные подвитые длинные пряди, благородного колера «перец и соль», демонически взметнулись. Обер-гофмаршал даже цокнул языком — так это было красиво. И сам герцог, атласно-смуглый, холёный, в серебристом соболином халате, и это его стремительное надломленное падение. — Он едва не рассорил меня с моими поляками, — посетовал герцог, нервно прикусывая палец. — И с тех пор как он стал докладывать дела лично муттер, они вдвоём говорят бесконечно, почти каждый день. Он уж и не выходит из её покоев… Лёвенвольд, забежавший к герцогу на минутку, на шоколад, на понюшку табака, внимательно слушал и нежно улыбался. Он сидел в кресле, закинув ногу на ногу, лениво поигрывая кисточками пушистой шотландской сумочки-споррана. — Ревнуешь? — спросил он лукаво. — Вспоминаешь Бестужева — как ты сам когда-то взлетел на его закорках? Он вот так же доверчиво делегировал тебя делать доклады. Вы тоже тогда всё говорили, говорили с хозяйкой, и потом уже не о политике, и потом уже и не только говорили… Герцог судорожно кивнул — над кудрями воспарила пудра. — Но Артемий делает лишь то, что ты сам ему позволил, — напомнил Лёвенвольд, склоняя голову к плечу. Пальцы его оставили в покое спорран и теперь перебирали перья и ленты на маскарадном шотландском берете. — Он делает только то, чему ты сам его учишь. Ты же сам обожаешь приводить свои креатуры к муттер, чтобы те самостоятельно ей докладывали. Ты и Маслову давал такие преференции, и он в итоге перессорил тебя — ну, не с поляками, всего лишь со всеми твоими министрами, потом мы едва сумели вас помирить… — Помирить? — герцог вскочил с кресла, почти бегом пересёк комнату и встал у окна, словно позируя — на фоне мёртвой зимней реки и Петропавловского шпиля. — Вы всё это сделали — чтобы помирить? Единственного человека, которому я верил, которого любил, погубили — для моего же блага? Рене, Рене… Я верил Маслову, я самого себя готов был отдать ему в заклад, не сравнивай его с нынешним Тёмой, я Маслову мог доверить и муттер, и все свои дела — он бы меня не предал. Не говори никогда, что вы убили Маслова для моего же блага, никогда, никогда, Рене. Это был мой человек, единственный из всех — мой человек… Лёвенвольд неслышно фыркнул, как кот, и выпустил из пальцев упруго взлетевшее перо. — Эта тема с Масловым тысячу раз разжёвана и пережёвана, — сказал он брезгливо. — И мы договорились более её не трогать. Ubi pus, ibi incisio. Я сделал это для тебя, Эрик. Ну же, мир? Лёвенвольд улыбнулся просящей, немного жалкой улыбкой, и вытянул к герцогу руку — из колючего гнёздышка манжеты выглянул точёный, с перстеньком, белый мизинчик: — Мир? — Да чтоб тебя! — Герцог подошёл, взял его руку в свои ладони, подержал, отпустил, вернулся в кресло — падение, взблеск парчи, волна кудрей… — Вот ещё что. Тёма передал мне записку, доклад для муттер. Якобы для милостивого утверждения. Там про каких-то его конюшенных немцев и одновременно такое глубочайшее двойное дно. |