Книга Саломея, страница 51 – Елена Ермолович

Доктор гадал, так ли кончится эта месса, как завершилась она в доме Потоцких? Тогда всё дело закончилось свальным грехом, и им с женою, любопытным дуракам, пришлось позорно бежать — и он, и она оказались не готовы. И в прихожей столкнулись они с тем самым нежданным ксендзом, явившимся на зов люцеферитов вместо сатаны…

Посол, маркиз Ботта, в самом начале церемонии держался почти молодцом. Исправно подпевал жрецу и, когда резали кролика, побледнел, но глядел бодро. Гофмаршал зашептал ему на ухо и погладил по руке, с нежностью и участием, и масон, отравитель, греховодник, убоявшийся было льющейся крови, благодарно воспрянул.

Доктор слегка засмотрелся на его испуг, и оттого замешкался, прокопался, надевая рога и маску после третьего Аксёлева veni Satano. И возжёг свечу, уже когда Лопухины, знавшие сценарий, принялись в нетерпении переступать и притопывать ножками.

— Veni, Satano! Ter oro te! — повторил Аксёль на всякий случай ещё раз.

И за зеркалом проступила зловеще подсвеченная рогатая рожа… Доктор даже увидел себя, отражённым в оконном стекле позади горе-люцеферитов, в самом деле, смотрелось страшненько. Главное, не рассмеяться.

— Кто будет следующим? — вопросил пронзительно посол на цокающей итальянской латыни. Доктор не сообразил сперва, о чём именно речь, потом понял — о русском правителе, конечно. Что отвечать? Кто кандидаты? Мюних, говорят, силён при дворе, и Бирон, само собой. Но захотелось удивить, ты же дьявол, какой-никакой. И доктор назвал кандидата, неожиданного, но весьма красивого и ему самому симпатичного.

— Кесаревна Елисавет!

И посол свалился. Просто осел, как кружевной апрельский сугроб, в руки обер-гофмаршалу и трагически закатил глаза. На Лисавет, видать, австрияки ни разу не делали ставок.

Лёвенвольд склонился над павшей звездой, потом на секунду повернулся к зеркалу и ребром ладони стремительно провёл по горлу, то ли угрожая, то ли веселясь.

Аксёль тотчас тоже сделал для доктора резкий рубящий жест — мол, гаси свечу, всё кончено. Тот пальцами притушил фитиль, убрал от лица маску и всё-таки рассмеялся, беззвучно, но согнувшись пополам, так, что звякнули по стеклу неснятые рога. Но никто по ту сторону стекла не обратил внимания. Посла на руках несли в карету оба Лопухина и Аксёль, Балкша заворачивала дочь в пеньюары и в шубу.

Только гофмаршал Лёвенвольд, прежде чем выйти вон, замер на секунду возле зеркала, поправил на затылке бант и сказал вполголоса по-французски, нежно картавя, словно перекатывая под языком серебряный шарик:

— Спасибо, Яси. И прости, что тебе не дали досмотреть игру до конца. Обычно у неё бывает другой финал…

Белёсый серпик растущей луны глядел в окно, и простыни на постели отливали серебром. На белой подушке остался ещё отпечатанный контур её головы и плеч — как снежный ангел в сугробе. И доктор Ван Геделе то и дело невольно оглядывался на этот контур, на свой последний трофей.

Доктор отошёл к подоконнику, разложил реактивы, задёрнул шторы, чтобы соседки-балетницы из дома напротив не могли его видеть. Ещё не хватало сплетен об алхимике с Мойки!.. Через час уже должна была прибыть карета из крепости, Хрущов ожидал Леталя с его сывороткой правды. Но доктор знал, что реакция и не займёт больше часа, всего-то там: эфедра да йод, да фосфор, да много вони. А сыворотка крепче, когда она свежая.