Книга Саломея, страница 49 – Елена Ермолович

— Алтарь!

Доктор невольно рассмеялся.

— У люцеферитов алтарь — нагая дама, так что тебе пока многого не хватает.

— Ты видел прежде чёрные мессы? — удивился кат.

— Я в Польше жил. Так поляки французов ничуть не хуже. Польша католическая страна и много лет пробыла под французским патронатом. У них даже король одно время был француз Анжу, так что успели нахвататься. Нашим соседом был пан Потоцкий, модник и агностик. Моя жена из любопытства напросилась как-то к нему на такую мессу, правда, на алтарь я ей не позволил улечься… Но я прекрасно помню, как всё было. И дьявол к Потоцкому так и не явился, как тот ни звал, зато пришёл нежданно ксёндз из ближайшего костёла. Горе-люцеферитам пришлось срочно гасить свечи и всё прятать.

— К нам дьявол явится, — пообещал Аксёль. — И это будешь ты, Яков Ван Геделе.

— Выйдет забавно, — усмехнулся доктор. — Они почти все меня знают. То-то будет им радости!..

— Тебя не узнают. Сейчас увидишь, что я припас. Только вот погоди…

Он раскатал по полу ковёр, на котором алым начертана была пятиконечная звезда — лик Бафомета.

— Потоцкий на паркете рисовал, — припомнил доктор.

— На полу рисовать — может и не отмыться, а так скатал — и готово, — разумно отвечал Аксёль.

Он открыл коробку, вытащил замшевую белую маску, искусно разрисованную, словно живое человеческое лицо. Но маска всё равно была страшная — мастер нарушил в ней какие-то пропорции, и лицо вышло длиннее обычного, и глаза расставлены были чересчур далеко, получилось среднее между человеческим лицом и звериной мордой.

— Мне врали, что кожа человечья, — отрекомендовал маску Аксёль.

— А рога к ней есть? — тут же спросил Ван Геделе.

— А как же! — Аксёль извлёк и парик из конских волос, украшенный козлиными острыми рогами. — Видишь, никто тебя в этом не признает.

— Балкша так мне и не сказала, отчего она хочет, чтобы дьявола представлял вам именно я. Ведь это может быть любой, в такой-то маске.

— А латынь? — тут же взвился Аксёль. — Дьявол говорит на латыни. Я, жрец, по-латински спрошу тебя, и ты должен будешь мне ответить. Чисто, красиво, с римским выговором, как настоящий дьявол. Чтобы «Кикеро», а не «Чичеро» или «Цицеро». А у прежних наших кандидатов латынь была плебейская, пономарская, кто у нас там претендовал на роль — дьячки, студенты. Климт, обер-гофмаршальский хирург (тут Ван Геделе поморщился, услыхав фамилию соперника) неплохо чешет по-латински, но он картав, как я не знаю что. Сам гофмаршал от отчаяния хотел было играть Люцифера, ведь ему так нужен посол в его руках… Но он тоже картав, и такой манерный — его манерочки заметны из-под любой маски. И потом его единственное место — возле посла. И тут ты приехал, нежданный подарок.

— Я начинаю думать, уж не ради ли этой самой дури меня и выписали из Польши? — мрачно проговорил доктор.

— Пойдём за зеркало, я покажу тебе твоё место, — поманил его Аксёль.

— Вот…

Они стояли в каморке, той, что позади зеркального стекла. Аксёль на один из стульев сложил рога и маску, на другой поставил свечку.

— Но меня же не видно, — удивился доктор. — Я вас-то увижу, а вы меня — нет.

Гостиная ката, полностью готовая к предстоящему представлению — алтарь, пентаграмма, свечи — была видна с этой стороны зеркала, как на ладони.

— Учёный человек! — укорил его Аксёль. — Ты зажжёшь свечу, и все в комнате увидят тебя — за зеркалом. Сейчас свеча горит, и нас с тобой великолепно видно. Хочешь, проверь.