Книга Саломея, страница 43 – Елена Ермолович

— Так и п-писать — с-смерть от яда?

— С ума сошёл? — застонал Аксёль с порога. — Стосковался по внутренним аудитам? Пиши — прекращение сердечного боя!

И вознёсся по ступеням прочь, видать, в свою каморку.

— Не вздумай писать про сердечный бой! — Доктор отставил саквояж и трость в угол, снял перчатки, склонился над телом, не трогая, только глядя. — Это дикость. Пиши: прекращение сердцебиения и дыхания вследствие остановки течения жизненных соко… — Эти «жизненные соки» ещё с Лейдена его выручали, ведь приписать им можно было всё что душе угодно. — Видишь, он синий? Значит, задохся во сне. Пишем: угнетение дыхательной функции по причине природной слабости сердца. И всё. Сердечный бой…

— П-понял, — улыбнулся черноволосый лохматый Прокопов, и перо его весело поскакало по трепещущей бумаге, которую прижимал он пальцем.

— Присядь на колоду, — посоветовал доктор, благо свободных колод в морге оставалось аж три. — Вот, садись на перчатки.

И Ван Геделе бросил на мрамор две свои тёплые перчатки. Прокопов благодарно кивнул, тут же сел на них задом и продолжил записывать. Этот молчаливый, застенчивый, ясноглазый молодой канцелярист почему-то нравился доктору.

— Ты заикаешься с рождения или после испуга? — спросил он Прокопова.

Тот поднял голову от дрожащих на сквозняке листов и сказал — согласные натыкались в его речи друг на друга, как обыватели в очереди на паром:

— В д-детстве я свалился в к-колодец и с тех пор з-заика. Матушка моя г-говорила: «К-кто д-долго г-глядит в к-колодец — п-потом г-глядит из к-колодца».

— Забавно!.. — оценил Ван Геделе. — Так ты истерик. Я взялся бы вылечить тебя, коли не побоишься.

Он понял уже, что тюремный Леталь, по сути, ничем не занят — только подписывает протоколы осмотра трупов. Отчего было не развлечься, не сделать мимоходом доброе дело?

— К-когда? — только и спросил Прокопов.

— Да хоть завтра, — усмехнулся Ван Геделе, идея излечения заики, как либретто оперы — в общих чертах уже сложилась в его голове. — И ещё… Мы же можем пойти дописать протокол в кабинет к Хрущову? Всё равно протокол — для него. На покойника я уже всласть нагляделся, а холодно здесь — даже мне в шубе, а тебе и подавно.

— П-пойдём, — согласился Прокопов.

Этот молодой человек старательно экономил слова, чтобы не утруждать собеседника своим заиканием, и это показалось доктору трогательным.

В кабинете самого Хрущова не было, но гвардеец впустил их и даже помог устроиться за столом под портретом.

— А где его благородие? — спросил доктор.

— Выехал к нам, — отвечал гвардеец. — За ним сани послали, вот-вот прибудет.

Пока Прокопов писал, доктор ходил по комнате — взад, вперёд, наискосок — и взглядывал на портрет папа нуар. Всё-таки господин Ушаков внешне был очаровательный петиметр, если не знать о нём подробностей…

— Это что ещё тут? — На пороге появился высокий крупный господин, в плаще, в носатой бауте, весь тайна, самодовольство и гордыня. — А ну, брысь оба!

— Ты дописал? — спросил Прокопова доктор, поглядывая на гостя безо всякого трепета.

По прежнему опыту в московской «Бедности» он знал уже этот особенный сорт господ, в масках, в нарядах, тщившихся казаться скромными. Сухопутные приватиры… Доктору даже сперва показалось, что он и этого знает, но нет, тот, прежний, из «Бедности», из той его жизни, двигался легко, как танцор, а этот, здешний — грохотал сапогами, как военный.