Книга Саломея, страница 40 – Елена Ермолович

Остерман частенько вспоминал, как в иезуитской школе монахи заставляют учеников каждое утро поливать вонзённую в землю шпагу — Рене Лёвенвольд всегда напоминал ему такую блистающую наточенную шпагу, но вдруг действительно, логике вопреки, расцветшую благоуханными белыми лилиями.

Их давний союз, пятилепестковой лютеранской розы и пятиконечной люцеферитской звезды, чьи силуэты так нечаянно совпали…

Вице-канцлер проговорил задумчиво:

— Время от времени его светлость воображает себя рабби Бен Бецалелем и вкладывает очередной тетраграмматон в голову очередного глиняного болвана. Он делает этих големов — для борьбы со мною, и мне приходится, скрепя сердце, одного за другим превращать их в прах. Прокурор Маслов, министр Ягужинский, теперь вот этот Тёма — голем, правда, более всего прилагающий усилий — для истребления собственного создателя.

— Жаль, что после смерти Маслова Эрик взял с меня слово дворянина, — вздохнул Лёвенвольд, — что мы не станем более травить ядом его креатуры. Как же проигрался я с Масловым! — Он страдающе завёл глаза. — И всё ты, Хайни. Ты так всё выстроил — что я, наивный ревнивец, поверил и бросился очертя голову спасать — тебя, Эрика, себя, и сам пропал, с этим ядом. А может, ты того и хотел? Чтобы труп лёг между нами?

Остерман грустно улыбнулся, покачал головой — нет.

— Эрик не простил мне Маслова, — глухо и горько сказал Лёвенвольд. — И не простит, наверное. И он завёл себе этого Тёму — так хозяйка, у которой издох кот, заводит себе следующего, точно такого же. И да, Тёме тоже не повредила бы щепотка тофаны, — продолжил он совсем тихим шёпотом.

— Можешь не шептать, здесь нет шпионов, — улыбнулся вице-канцлер, и кресло его качнулось, — а те двое, что есть у меня — читают и по губам. К слову о шпионах, читающих по губам — ты знаешь, Рейнгольд, что некто Плаццен, из раболепства перед русскими именующий себя Плаксиным, использует людей твоих как собственных агентов? Тот Плаксин, который Цандер. Бироновский охранник. Твой лакей Кунерт у него на жаловании, и госпожа Крысина из твоей театральной труппы.

— К балерине Крысиной неравнодушен генерал Густав Бирон, младший братец его светлости, герой войны и безутешный вдовец, — тут же припомнил Лёвенвольд. — А к генералу Густаву неравнодушна герцогиня Бинна, супруга той же самой светлости. Неудивительно, что светлость желает держать все эти нити в собственных руках. Я не смею его осуждать. А вот Кунерту я откручу его алчную голову. Впрочем, тоже нет — я откручу голову тому Плаксину, который Цандер.

— Нам самим пригодится такая голова, — тихо подсказал вице-канцлер. — Этот Цандер толковый парнишка. Давай мы с тобою сделаем перекрывающую ставку. Герцог, я знаю, скуповат, а о твоей расточительности ходят легенды — ты можешь попытаться перекупить у герцога его игрушку, тем более что с Цандером вы старые знакомые.

— Я попробую, Хайни, — произнёс послушно Лёвенвольд и смиренно опустил ресницы.

Антраша руайяль, антраша труа, антраша катр… В окнах напротив питомицы танцовальной школы репетировали балетные па — привставали на мыски, приседали, томно разводили ручки. В жёлтых оконных квадратах девичьи силуэты казались мотыльками внутри фонаря, которые бессильно трепещут за стеклянными стенками.