Книга Давай знакомиться, благоверный…, страница 30 – Эллина Наумова

— Так, у меня три маленьких песика. Русские тойтерьеры. Зверушки шумные, подвижные. Очень тонизируют. Но я пока не вижу, где их здесь разместить. Они любят, чтобы их домики стояли в ряд.

Тут способности издавать звуки лишилась хозяйка. Очухалась через минуту, прошептала:

— Какие зверушки? Вы что? Сюда? Ко мне? – И вдруг, повернувшись к Ирине, заорала: – Ты зачем гробишь мое время? Категорически с тобой договорились: ни детей, ни животных!

— Я в объявлении так и написала! – испуганно воскликнула та. – Она мне ничего не говорила про собачек.

И одарила Анджелу долгим взглядом – смесь недоумения, обиды, разочарования и беззащитности. Так на Литиванову смотрели второй раз в жизни. О первом она с отрочества старалась не вспоминать. Лет в тринадцать бабушка-учительница потребовала, чтобы внучку отправили в какой-нибудь летний лагерь:

— Пусть столкнется с обычными детьми. Пусть сумеет поладить. В ее английской школе контингент рафинированный. А в мире избалованным детям трудно.

Мама и ее родители прямо сказали, что уж как-нибудь без жестоких экспериментов девочку вырастят. Но сельский педагог умела настаивать. Педалью газа для нее стал сын. Анджела глядела на взъерошенного папу, которого швыряло от матери к семье жены и било об оба края. Быстро наполнилась состраданием и заявила:

— Я хочу в лагерь. Мне все надоело, и дача, и пансионат в Сочи. Пусть будет что-то новенькое.

Она уперлась даже крепче, чем ее железобетонная бабуля. И два доктора наук с психологом сдались. Отыскали какой-то лагерь от академического института и знакомого, который летом им руководил. Съездили, проверили условия. Договорились, что в ту же секунду, в какую дитя попросится домой, ему разрешат воспользоваться телефоном. В случае любого конфликта, малейшей опасности Анджела должна была быть загнана в кабинет начальника и выпущена оттуда только к родственникам. Знакомый пытался успокоить чокнутых, но клялся неубедительно. Папа дал ему конверт с деньгами. Клятвы стали настолько проникновенными, что и детектор лжи, то есть мама, вздохнула одобрительно. И Анджела отправилась к нерафинированным людям – детям уборщиц, техников, лаборанток и младших научных сотрудников.

«Они, конечно, малоразвитые, с примитивными интересами, но легко дрессируются», – строчила она в письме маме. На самом деле пришлось завоевывать уважение корпуса, излагая своими словами все, что она успела вычитать в модных журналах. Бабушка-профессор их доставала – связи. К ней прибегали за советом, как накраситься, похудеть, что говорить мальчишке во время белого танца. И она почувствовала себя звездой. Однажды бес ее попутал мерзко. Она прицепилась к тихой, никогда к ней не обращавшейся девочке:

— Ты ведь поешь?

— Нет, – ответила та.

— Поешь, и отлично. Я слышала в уборной за перегородкой. Не стесняйся. Спой нам, пусть все насладятся. У тебя действительно хороший голос.

Девчонка божилась, что не пела в туалете. Что вообще не поет, потому что не умеет. Но Анджела час доказывала, что та обязана явить свой талант в присутствии двадцати человек. Наконец бедняга посмотрела на нее тем самым взглядом, спела куплет шлягера и, разрыдавшись, убежала куда-то на территорию лагеря. Зрители разошлись, переговариваясь: «А нормально, на смотр художественной самодеятельности ее». К разгоряченной и гордой собственным даром убеждения Анджеле приблизилась девочка – настоящий лидер. Она гасила ссоры, не давала травить своих ребятам из других отрядов, умела подбодрить хандрящих без мам. Лицом к лицу с ней Анджела всегда понимала, что сама всего лишь командовала, чью юбку с чьей футболкой надеть для идеального сочетания цветов.