Книга Давай знакомиться, благоверный…, страница 28 – Эллина Наумова

Дама принадлежала к элите, золотой молодежи тех лет, когда в школах и институтах объясняли: коммунизм не удалось построить в назначенный Хрущевым срок из-за того, что проклятые империалисты вставляют палки в колеса, но развитой социализм – вот он, живите, трудитесь и ни о чем не беспокойтесь. Наверное, в девяностые, когда ушли из власти папу, для нее все и кончилось. А такие особы нынешних любимцев фортуны в мечтах рвут на части, зажаривают на костре, топят в проруби. Единственный вопрос: она специализируется в ненависти к мужчинам, которые заняли папино место и разворовали державу? Или к «необразованным помоечным шлюхам», которые за счет этого ворья катаются по заграницам? Именно так одна из бывших хозяек жизни назвала однажды семнадцатилетнюю дочь Александры Царевой. Девочка, учившаяся в частной американской школе, плакала и требовала объяснений: «Да что в вашей идиотской стране творилось до моего рождения?» А выслушав краткий исторический отчет, заявила: «Старая наглая дрянь! Ее дед аристократов и прочих собственников лишал имущества и расстреливал. А ей все оставили, дали бесплатно приватизировать, и она еще выступает». Помнится, Царевы гордились своей умницей.

Тем временем дама, рассмотрев Анджелу, то есть ее одежду, серьги и кольца, решила быть недоверчивой и чуть-чуть презрительной. «Хорошо выгляжу, – поняла та, – модно и дорого. Неужели она до сих пор завидует тем, кто моложе и богаче? В ее возрасте уже не на род людской, а на неодушевленную судьбу пора обижаться. Не идет нам на пользу бесконечное ниспровержение элит. Мало того что ввергаем «бывших» в поругание и нищету, так еще и годами их травим. И они ненавидят всех. Стойкая злоба у тетеньки. Понять можно, простить – вряд ли. В конце концов, я ее впервые вижу. Со мной-то за что быть неприветливой?»

Ирина привычно разулась на коврике у двери. Даже не поискав глазами тапочки, в носках зашлепала по паркету. Анджела последовала ее примеру, но вынула из своей объемной сумки легкие балетки и надела их. Хозяйку откровенно перекосило. Лишь тогда арендаторша заметила, что она тоже не обута. Явно приходила сюда изредка и ненадолго, когда агент находила очередного съемщика. «Ваши проблемы, женщины. Вы не приучены носить сменную обувь. А хоть из соображений личной гигиены надо бы», – мысленно объяснилась с ними Литиванова.

— Ну, смотрите квартиру, потом обсудим детали, – на удивление тихо и мирно произнесла рано начинающая старуха.

Анджела сообразила, что не очень много жаждущих отваливать больше четырех тысяч долларов в месяц за удовольствие тут ночевать. Именно ночевать. Ибо те, кто может осилить такую арендную плату, работают сутками.

Пошли гуськом по трем комнатам – впереди хозяйка, которая так и не удосужилась назвать свое имя и отчество. Она открывала двери, заходила и сторонилась, пропуская Анджелу, мол, любуйтесь, так уж и быть. За ней не без любопытства – никогда не видела сдаваемых квартир – бодро шагала тоже непредставленная потенциальная жилица. И замыкала шествие агент Ирина, которая пережидала осмотр в коридоре – чувствовалось, что ей эти хождения надоели до тошноты. Заглянули в кухню, ванную… И неожиданно для себя Литиванова зашла на второй круг, придирчиво исследуя глубину шкафов, интересуясь, из латекса ли хотя бы верхний слой матраса и чем обит угловой диван. Это не было женским рефлексом. В ней включился какой-то механизм, запрещавший платить деньги за то, что их не стоит. Оказывается, она, считавшая себя неприхотливой, не знавшая толком, выдержит ли день в чужой квартире, не желала условий хуже тех, к которым привыкла. Ради такого открытия уже стоило затевать поиски «банального убежища от тоски», как по дороге в город она окрестила съемное жилье.