Книга Между нами лёд, страница 75 – Лиана Райт

Длинные, сухие, слишком светлые, привычно спокойные. Эти руки уже держали меня ночью. Эти же руки теперь так же спокойно наливали кофе. И от этого простого, почти оскорбительного соседства телесной памяти и быта у меня снова перехватило дыхание.

Дарен заметил.

Конечно.

— Ты опять смотришь так, будто собираешься меня лечить или убить, — сказал он.

— Я ещё не решила.

— Тогда, возможно, сначала стоит пообедать. На голодный желудок ты особенно жестока.

Я почти улыбнулась.

И в этот момент он взял с блюда маленькую порцию апельсинового мармелада и, ничего не говоря, подвинул ко мне.

Я уставилась на блюдце.

— Что это?

— Вы всегда едите его первым, если он стоит на столе, — ответил Дарен так ровно, будто говорил о погоде.

Я медленно подняла глаза.

Он даже не усмехнулся.

Просто знал.

Мармелад. Какая-то нелепая сладость, которой я сама уже давно не придавала значения. И всё же именно от этой мелочи внутри всё качнулось сильнее, чем от всех его тяжёлых слов вчера.

— Вы наблюдали за мной за столом, — сказала я.

— Это трудно не делать, когда ты живешь в моём доме.

— Это ещё не объясняет мармелад.

— Тогда считай это недостатком моего внимания к мелочам.

Я смотрела на него слишком долго.

Потом взяла блюдце.

И поняла вдруг, что быт может быть куда беспощаднее страсти.

Потому что одна ночь ещё может показаться падением, ошибкой, срывом. А вот мужчина, который помнит, что ты сначала ешь мармелад, — это уже не ошибка.

Это жизнь.

После еды я всё ещё пыталась держаться за остатки прежней формы.

Нелепо, конечно. Почти жалко. Но женщины вообще умеют быть удивительно упорными в тех местах, где им давно уже следовало бы признать поражение.

Я собрала записи, забрала пустую чашку, уточнила у Бэрроу время визита из ведомства — хотя прекрасно знала, что сама могу спросить об этом у Дарена напрямую, — и даже вернулась в свой кабинет с твёрдым намерением провести хотя бы полдня так, как если бы вчера и этой ночью ничего не произошло.

Разумеется, не получилось.

Работа рассыпалась под руками.

Бумаги были теми же, почерк — моим, даты и пометки — привычными, а всё равно взгляд соскальзывал на одно и то же. На то, как он стоял утром у окна. Как подвинул мармелад. На складку у воротника, которую я заметила и не поправила, потому что уже не могла прикасаться к нему так невинно, как раньше. На собственное тело, которое все еще слишком хорошо помнило ночь и потому ощущалось то невыносимо живым, то, наоборот, почти чужим.

Я встала, подошла к окну, потом снова села.

Подержала перо в руке. Написала три строки, зачеркнула их. И всё это время чувствовала только одно: никакой “прежней профессиональной формы” больше не существует.

Я могу изображать её сколько угодно, но Дарен уже видел во мне женщину, а я в нём — не только пациента. После этого работа остаётся работой, да. Но перестает быть безопасной стеной.

Он пришёл сам.

Я даже не услышала, как открылась дверь. Только вдруг почувствовала его в комнате — по той сухой прохладе, которая почти всегда шла впереди него, и по тому, как сразу изменился весь воздух вокруг меня.

— Ты сердишься на бумагу? — спросил он.

Я не обернулась.

— На себя.

— Это менее разумно.

— Зато честно.

Дарен подошёл ближе. Я видела его отражение в стекле — тёмный силуэт, светлая линия лица, слишком спокойные плечи. Он остановился за спиной, не касаясь, но достаточно близко, чтобы у меня сразу напряглись пальцы на подоконнике.