Книга Мой кавказский друг мужа, страница 74 – Юлианна Шиллер

Воронов.

Воспоминания обрушиваются лавиной данных, которые мой мозг пытается рассортировать.

Лофт Руслана. Экраны в темноте. Чёрный ход в системе Воронова. Видеообращение: «Здравствуй, Вероника. Я ждал, когда ты вернёшься домой.» Прощальная ночь с Русланом. Отчаянность, с которой мы цеплялись друг за друга. Ожидание, пока он уснёт. Отключение камер. Побег. А потом — Воронов. Его кабинет. Вкрадчивый голос. Чай с мелиссой. И мир, который начал расплываться, таять...

Он отравил меня. Ублюдок.

Монитор заходится в истерике. Краем глаза я вижу, как за стеклом вздрагивает Руслан. Его глаза распахиваются, рука соскальзывает со стекла, ноутбук с грохотом падает на пол.

Наши взгляды встречаются.

Стекло между нами кажется одновременно прочным, как броня, и хрупким, готовым вот-вот треснуть под тяжестью его взгляда. Лицо меняется, в глазах отражаются тени бессонных ночей и щемящего страха. Он подаётся вперёд, прижимая обе ладони к прозрачной преграде, словно пытаясь преодолеть её силой воли.

Его отчаянный взгляд прожигает меня насквозь, как у человека, который внезапно находит долгожданный источник воды посреди безжизненной пустоши.

Так смотрят на чудо, боясь моргнуть.

Его губы шевелятся. Я не слышу, но читаю. Навык, которому научили в организации Воронова.

«Ника.»

Два слога, четыре буквы. В звуке его голоса заключено всё то, что он никогда не решится сказать.

Медленно отрываю руку от матраса, едва поднимая её на несколько сантиметров. Пальцы дрожат, словно у охваченного лихорадкой, предательски выдавая моё внутреннее смятение. Это чувство унижает меня, злит до ярости, заставляет ненавидеть собственное тело за его слабость. Но несмотря на это, я всё же поднимаю руку повыше и прижимаю ладонь к холодному стеклу, когда напротив возникает его рука.

Стекло холодное, и его ладонь замирает всего в сантиметре от моей, оставляя тонкую преграду между нами, которая, кажется, тянется в бесконечность.

Руслан резко вскидывается, его движения, всегда точные и расчетливые, теперь приобретают оттенок лихорадочной паники. Он бросается к двери, затем к стеклу, лишь на мгновение задерживается в нерешительности и снова поворачивается к двери. Голос гремит в коридоре, выплёскивая приказы, от которых явно не терпится избавиться. Какой бы приказ он ни отдавал, тот, кто осмелится не подчиниться, навсегда запомнит последствия.

Дверь в мою палату распахивается. Входит худощавый мужчина с седой бородкой, за ним — медсестра.

— Вероника, — голос мужчины спокоен, и я цепляюсь за этот голос, как за спасательный круг. — Вы в безопасности. Вы в клинике. Меня зовут Леонид Аркадьевич, я ваш лечащий врач. Не пытайтесь говорить, у вас трубка. Мы извлечём её, когда дыхание станет стабильным. Моргните дважды, если понимаете.

Моргаю. Раз. Два.

Он кивает, и в уголках его глаз появляются морщинки от сброшенного напряжения.

— Хорошо. Очень хорошо. Вы провели в коме чуть больше двух суток. Показатели стабильны. Сейчас мы извлечём трубку. Будет неприятно, но быстро. Готовы?

Моргаю дважды. Хотя «готова» — сильное преувеличение.

Леонид склоняется, проверяя мои зрачки фонариком. Морщусь, но не отворачиваюсь.

— Рефлексы в норме. Убираем.

Резкая вспышка боли в горле, спазм в груди. Секунда унизительной беспомощности, но потом — воздух. Первый жадный, хриплый вдох, который обжигает лёгкие, но принадлежит мне.