Книга Его пленница. На грани ненависти, страница 51 – Дарья Милова

На конверте нет адреса, только аккуратные, знакомые до боли буквы: Не открывай при посторонних.

— Что ты там делаешь? — голос за спиной холодный, ровный, и я вздрагиваю так, что чуть не роняю находку.

Обернувшись, вижу Тамару Васильевна. Она стоит в дверях гостиной, руки сложены на груди, взгляд — цепкий, изучающий.

— Уже поздно, Ева, — говорит она тихо, подходя ближе. — И, судя по твоему лицу… ты только что нашла что-то, чего не должна была.

Её взгляд скользит к доске в полу, а потом к моей руке.

Я зажимаю конверт пальцами так, что костяшки белеют.

Тамара приближается медленно, будто хищник, чтобы не спугнуть добычу.

На её каблуках пол почти не скрипит, но я всё равно слышу каждый шаг — слишком отчётливо.

— Покажи, — говорит она, кивая на мою руку.

— Это… ничего, — отвечаю слишком быстро, и в ту же секунду понимаю, что этим только привлекла внимание.

— Ева, — её голос понижает тон, становится мягким, почти ласковым, и от этого по коже бегут мурашки, — мы же знаем, что в этом доме нет ничего случайного.

Она тянет руку вперёд, но я, не отводя взгляда, прячу конверт за спину.

В глазах Тамары загорается что-то опасное.

— Ты ведь понимаешь, — произносит она тихо, с паузами, как будто каждое слово весит килограмм, — что если Виктор узнает… у тебя будут проблемы. И у него тоже.

Я делаю шаг назад, чувствуя холод пола через тонкую ткань пижамных штанов.

— Значит, Виктор не узнает, — роняю я, и голос мой дрожит не от страха, а от злости.

Тамара чуть улыбается уголком губ, но эта улыбка — из тех, что лучше бы никогда не видеть.

— Ты всё больше становишься похожа на мать, — произносит она так, будто это предупреждение, а не комплимент.

На секунду она задерживается, изучая меня, а потом поворачивается к двери.

— Ладно. Спрячь это подальше, если думаешь, что сумеешь сохранить. Но, Ева… — она оборачивается, и её глаза становятся ледяными, — в этом доме нет секретов.

Дверь за ней закрывается почти бесшумно, но напряжение остаётся висеть в воздухе.

Я медленно выдыхаю, прижимая конверт к груди. И понимаю — теперь мне нужно найти место, куда даже она не сможет добраться.

Я дождалась, пока шаги Тамары Васильевны растворятся в конце коридора.

Плевать, что босиком и что ковёр под ногами холодный — я почти бежала в комнату, прижимая конверт к груди.

Дверь. Замок. Щелчок.

Только теперь позволила себе выдохнуть, хотя лёгкие будто и не хотели работать.

Конверт был старый, с пожелтевшими краями. Пах пылью, временем… и чем-то, что я знала только в детстве.

Я поддела клапан ногтем, бумага поддалась с сухим треском.

Почерк был её.

Маминым. Чёткие буквы, но кое-где чернила смазаны, как будто рука дрожала.

"Если ты читаешь это письмо, значит, я спрятала дневник достаточно глубоко, чтобы они его не нашли.

В нём всё, что я не успела сказать вслух. Всё, что не должно попасть в чужие руки.

Ты найдёшь его там, где я пряталась чаще всего. Там, где даже стены знают мои тайны."

Строки заканчивались резко, как обрубленная нить.

Я сидела, вцепившись в лист, и чувствовала, как слова будто впиваются в кожу.

Воспоминание вспыхнуло само.

Мне девять. Летний полдень. Я ищу маму, а дождь уже хлещет по крыше дома.

Я бегу по саду, босиком, трава липнет к ступням.

И вдруг вижу: дверь старого сарая приоткрыта.