Книга Его пленница. На грани ненависти, страница 49 – Дарья Милова

Я моргаю, пытаясь понять, это шутка или она совсем поехала.

— Серьёзно?

— Угу, — она откидывается на спинку стула, глядя в окно, будто ей плевать, что я сейчас подскочу и начну орать. — И он старше меня больше чем на двадцать лет.

Я почти давлюсь кофе.

— Ты… блядь, Кира…

Она усмехается, но это не весёлая усмешка — скорее, защитная.

— Я знаю, что ты сейчас скажешь. Что я дура, что это неправильно, что он меня использует.

— Так и есть, — я откидываюсь в кресле, скрещиваю руки. — А теперь давай рассказывай всё. Имя, кто он, как это вообще началось.

Кира закатывает глаза, крутит чашку в руках так, что ложка в ней звенит о фарфор.

— Имя я тебе не скажу, — отрезает она. — Даже не пытайся.

— Кира… — я прищуриваюсь.

— Нет, — повторяет она, но в голосе уже нет прежней твёрдости. — Просто… это началось на вечере.

Я киваю, в памяти всплывает её фотка в сторис: платье до пола, волосы волной, и тот её взгляд, который всегда значит «сегодня я сделаю глупость».

— Вот там, — продолжает она, — всё и началось. Один разговор, потом танец… и понеслось.

— И ты даже не пытаешься это прекратить? — спрашиваю я, хотя ответ вижу по её лицу.

— Нет, — спокойно признаётся она. — Потому что он… блядь, Ева… он меня убивает и оживляет одновременно.

Кабинет Астахова снова встречает меня тишиной и тем самым запахом кофе, кожи и чего-то дорогого, что невозможно купить в обычном магазине.

Сажусь в кресло, и он, как всегда, не спешит начинать. Просто смотрит, будто ждет, когда я сама начну распутываться.

— Какой в твоих глазах была мать? — спрашивает он вдруг, тихо, но так, что этот вопрос будто разрезает воздух.

Я моргаю. Не ожидала.

— В смысле… какой?

— В твоей памяти. В твоём восприятии, — уточняет он, слегка наклонив голову. — Не то, что говорили другие. Не то, что ты узнала потом. Только то, что видела ты.

Я опускаю взгляд на руки, переплетаю пальцы.

— Она… — голос чуть срывается, но я делаю вид, что это просто из-за сухости в горле. — Она была светом. Понимаете? Не в том смысле, что всегда счастливая. Она могла злиться, могла кричать… но даже тогда от неё было тепло.

Я на секунду зажмуриваюсь, и картинка возвращается слишком чётко: её руки в муке на кухне, смех, когда она подбрасывала тесто, и запах духов, который я до сих пор чувствую в случайных толпах.

— Она умела смотреть так… будто я для неё — целый мир, — говорю тихо. — И… — я сжимаю пальцы сильнее, — и иногда я думаю, что именно это её и сломало.

Астахов слегка кивает, не перебивая.

Он чуть подаётся вперёд, локти на подлокотниках, пальцы сцеплены.

— Что значит — сломало?

Я прикусываю губу.

— Ну… просто. Она была слишком… хорошей. Для этого дома. Для отца. Для всего, что нас окружало.

— Это твоё предположение или факт? — голос мягкий, но в нём есть то самое давление, которое чувствуется сильнее, чем крик.

— Не знаю, — выдыхаю. — Я тогда была ребёнком. Но… иногда я ловила её взгляд… — я поднимаю глаза на него, и он слушает так, будто каждое моё слово — ключ. — И понимала, что она не здесь. Что она… уже где-то далеко.

— И это было задолго до того, как она умерла? — спрашивает он, и мне приходится моргнуть, чтобы сбить подступившую к глазам влагу.

— Да, — признаю тихо. — Задолго.

— Ты хочешь сказать, — он выдерживает паузу, — что твоя мать… в какой-то момент перестала хотеть жить?