Книга Мы (не)возможны, страница 96 – Инна Инфинити

— Я вам расскажу, что будет, Валерий Валерьевич. Если мы пустим в ход компромат друг против друга, то я сяду в тюрьму на пять лет, а вы на десять. У вас нарушений закона больше, чем у меня. Но моей новой компанией будет управлять мой партнёр, а вашей не будет управлять никто, потому что своим преемником вы видели только меня и никого другого на это место не готовили. А увести у вас клиентов и людей я смогу даже из тюрьмы. Вы ведь знаете, как меня любят в компании? Гораздо больше, чем вас. Многие пойдут работать на меня. А клиенты, которые постоянно просят скидки, а вы им не даете, так вовсе с радостью побегут ко мне, если я предложу им цену на двадцать процентов ниже вашей. Подумайте, Валерий Валерьевич, вы точно хотите померяться, у кого из нас двоих пиписька больше?

Надо отдать Кунгурцеву должное, он не боится. За долгие годы деловых переговоров я научился определять, когда собеседник ссыт. Кунгурцев не ссыт. Он анализирует, как выбраться из этой ямы с наименьшими потерями.

— Что ты хочешь, щенок? Трахать Веронику?

— Ну зачем же так грубо? Я хочу жениться на ней.

— Чтобы потом развестись, как с Леной!? Чтобы еще и Веронике сломать жизнь!? При этом рассорить ее с сестрой, с мачехой, — впервые с начала нашей беседы Кунгурцев повышает голос.

— У Вероники нет сестры, — резко обрываю. И вдруг понимаю, что сам впервые это говорю. Ранее я тоже называл и вслух, и в мыслях Лену с Вероникой сестрами. А теперь думаю: ну какие они сестры? Более разных женщин, чем Лена и Вероника, сложно представить.

— Они одна семья, и ты тоже был частью нашей семьи. А в семьях так не поступают.

Кунгурцев снова роняет изо рта сигарету, но в этот раз сам поднимает ее со стола и тушит в пепельнице.

— Семья Вероники — ее бабушка и я. Увы, Валерий Валерьевич, но ваша родная дочь не считает вас своей семьей. Странно, что вы не видите в этом своей ошибки. У вас пока еще есть шанс наладить с дочерью отношения. Почему вы не хотите?

— У меня нормальные отношения с моей дочкой! — рявкает на весь кабинет.

— Нормальные? — смеюсь. — Вы серьезно? Она вас ненавидит. Вас не было рядом, когда вы были ей нужны. А сейчас вы не даете ей быть с человеком, с которым она хочет быть.

Я беру на себя смелость сказать так за Веронику. Она ведь хочет со мной быть? Она ведь не передумала за эти несколько дней в Питере?

— Это все детская дурь у нее в башке! Она придумала себе какую-то любовь с тобой! Просто на ровном месте! Я отправил ее жить к бабке, чтоб она тебя не видела, думал, это у нее пройдет со временем. А она как будто застряла в возрасте двенадцати лет! Ну пускай еще у бабки поживет, может, хоть сейчас поумнеет.

Я цепенею, жадно ловя каждое слово Кунгурцева. О чем он говорит?

— Вы о чем? — так и спрашиваю в лоб.

— О ее любви к тебе с десяти лет, или сколько ей было, когда вы познакомились. Ты что, не видел, как она на тебя смотрела!? Я же к бабке ее отправил специально, чтобы подальше от тебя была. Я думал, она повзрослела, поумнела, парня себе нашла. А она по-прежнему за тобой увивается. Но ладно она, дуреха глупая. Но ты? Как ты мог, Герман!? Она же младше тебя на сколько, ты был женат на ее сестре. Где твои мозги, Герман? Где!?

Кунгурцев давится собственной слюной и начинает громко кашлять. Он так сильно заходится, что краснеет, а глаза чуть ли не вылезают из орбит. Я бы похлопал ему по спине, если бы меня не сковал шок от услышанного. Вероника любит меня с десяти лет? Та маленькая девочка, которой я без задней мысли дарил куклы, она что... влюбилась в меня тогда?