Книга Одна на двоих. Золотая клетка, страница 120 – Бетти Алая

— И… — врач делает паузу, странно глядя на меня. — Ребенок тоже. Хоть срок ещё очень маленький, буквально недели, но анализы уже показали беременность. Поздравляю. Она смогла защитить его.

Замираю. Стою, не двигаясь, не дыша. Мир сужается до этой одной оглушительной новости.

Малыш. Наш малыш. Её. Мой. И его?

На меня накатывает дикое, всепоглощающее смятение.

Ребёнок. Новая жизнь. Среди всей этой крови, смерти и пепла.

Клим… Янка…

Прислоняюсь спиной к стене, чувствуя, как подкашиваются ноги.

Ребёнок…

Яна

Неделю спустя…

Неделя. Семь дней. Сто шестьдесят восемь часов. Я считаю каждую секунду. Слушаю оглушающую тишину внутри. Стою перед зеркалом в своей комнате в особняке Мурада. На мне простое черное платье. В нем я хороню Клима.

Дрожащими пальцами накрываю еще плоский живот. Там тишина. Но я знаю. Шестым чувством, тем, что осталось от связи с ним, чувствую крошечную искру. Его искру. Малыш Уолса. Наследник моего волка, которого больше нет.

Душу вынули и сожгли в том аду. Осталась лишь оболочка.

Дверь тихо открывается. В отражении появляется Мурад. Его лицо осунулось, в глазах знакомая ему одному боль. Но он держится. Всегда держится.

На нем черный костюм.

Мужчина подходит сзади, его сильные руки обвивают меня, а ладони накрывают мои на животе. Тепло. Единственное, что я могу чувствовать.

— Все готово, моя девочка, — хрипло шепчет. — Поедем.

Бездушно киваю. Мне все равно.

— У Клима был для тебя сюрприз, — вдруг говорит Мурад, целуя меня в макушку. — Он хотел сам его вручить, но… не успел.

Но во мне нет ничего: ни любопытства, ни надежды. Просто констатация факта. Уолс мертв. Его сюрпризы уже не имеют значения.

Мурад ведет меня к машине, усаживает на сиденье. Смотрю в окно на проплывающие мимо улицы. Город живет, а мое сердце бьется в два раза медленнее.

Машина останавливается не у кладбища. Я медленно перевожу взгляд. И сердце, которое, казалось, заледенело, делает один тяжелый, болезненный удар. Особняк Чикиных. Мой дом. Тот, что я покинула, спасаясь от мачехи.

У парадного входа нас встречает Мартынов. Тот самый, что на фуршете предлагал мне брак и цитировал характеристики красного вина.

— Яна, — голос звучит непривычно мягко, без привычной слащавости. — Прими мои самые искренние соболезнования. Клим был… уникальным человеком. И он оставил для тебя кое-что.

Я молча киваю. Мне плевать.

Мы заходим внутрь. Пахнет пылью и забвением. Мартынов ведет нас в кабинет отца. Берет со стола плотную папку. Потом направляется к потайной двери, ведущей в подвал. Я никогда тут не была. Папа оберегал меня от этой части своей жизни.

Все равно. Плевать. Ничего не менятся.

В подвале темно, но не сыро. Больше похоже на бункер. Одна из дверей открыта. Мартынов жестом приглашает войти.

И я вижу ее.

Ксюха. Моя мачеха. Сидит на стуле, прикованная к нему наручниками. Выглядит ужасно: изможденная, грязная, в глазах животный ужас. Увидев меня, она издает нечленораздельный хрип.

Мартынов вкладывает папку мне в руки. А потом протягивает пистолет. Холодный, тяжелый.

— По наводке Уолса мы взяли ее, как только самолет приземлился в Шереметьево, — говорит Мартынов. — Она твоя. Суд или… правосудие по-нашему. Выбор за тобой.

Я смотрю на оружие. Оно лежит на моей ладони, и по телу разливается волна тошноты. Отвращения. К этому железу. К этой грязи. К этому миру, который забрал у меня всех.