Книга Последняя песнь бабочки, страница 104 – Иван Любенко

— А белые? Они парадные?

— О! Белые — это для особых случаев. С двумя серебряными пуговицами. Они напоминают мне руки хирурга перед операцией. Я облачаюсь в них, когда жертва высокого полёта. Как австрийская баронесса. Это знак уважения. И символ моей власти. Белый цвет на фоне чёрной ночи. Разве не красиво?

— Ты эстет, — с одобрением заметил невидимый визави. — Но скажи мне главное. То, о чём ты молчишь даже наедине с собой. Что ты чувствуешь, когда набрасываешь лигатуру на шею жертвы?

— Я ощущаю абсолютную тишину.

— Не увиливай. Опиши это.

— Это момент истины. Когда я стою за её спиной, она ещё ничего не знает. Она живёт, дышит, думает о грешных делах. Но я уже здесь. Я — рок. Я достаю лигатуру медленно, чтобы не издать ни звука.

— А что потом?

— Я делаю рывок. Резкий. Как удар смычка по струнам. — Он судорожно вздохнул. — В этот миг мир перестаёт существовать. Нет больше матери с её криками, нет моей жалкой каморки, нет насмешек. Есть только я и она. Я чувствую через натянутый шнур, как бьётся жилка на её шее. И чужая жизнь в моих руках. Я ощущаю себя Богом, потому что решаю, когда у неё остановится сердце.

— И когда оно перестаёт биться, что тогда?

— Наступает покой. Её тело обмякает, делается тяжёлым и послушным. Вся грязь, вся порочность уходят из неё вместе с последним вздохом. Она предстаёт чистой. Куколкой. И тогда я дарю ей бабочку. Как печать. Как знак того, что она прощена и освобождена. Мною. Правда, иногда мёртвая голова — вестница смерти — появляется раньше. Я делаю это, когда хочу, чтобы прозвучал своеобразный приговор.

— А где ты берёшь их? Этих ночных красавиц? — полюбопытствовал первый голос.

— В погребе. Там, в сырой темноте, я устроил инсектарий. Это моё тайное царство.

— И мать не знает?

— Нет, у старой карги больные ноги. Они раздулись как колоды. Она не может спускаться по крутой лестнице. Она думает, что внизу лишь крысы и старый хлам, а там зарождается новая жизнь.

— Трудно их выводить?

— Очень много мороки. Они капризны, им нужно постоянное тепло. Я грею воду, слежу за влажностью, достаю редкие растения… Они как малые дети. Требуют заботы и внимания. И знаешь что? Они тоже плачут.

— Насекомые лишены чувств, — с сомнением произнёс собеседник.

— Нет! Поверь! Когда они рождаются и выбираются из тесных коконов, они пищат. Тоненько, жалобно, будто зовут меня. Особенно мёртвая голова. Она кричит как младенец, оторванный от груди. Я слушаю их плач в темноте и чувствую себя отцом.

— Ты выводишь только их?

— Нет, разных. Но я мечтаю о большем… — Голос задрожал от возбуждения. — Я мечтаю уехать в Южную Америку.

— В джунгли?

— Да. Там, в диких лесах Амазонки, живут невиданные, редчайшие экземпляры. Я найду их, соберу куколки и привезу сюда. Здесь, в моём подвале, они появятся на свет. И я выпущу их на волю. Представь — тысячи прекрасных, сияющих созданий заполонят этот грязный город. Это всё, что я могу для него сделать. Но разве этого мало?

— Тогда почему ты не берёшь драгоценности убитых женщин? — вкрадчиво поинтересовался визави. — Ведь их бриллианты легко оплатили бы твою мечту.

— Чужое золото — прах, — с отвращением процедил он. — Светские побрякушки мне совершенно не нужны.

— Ты выбросил драгоценности французской вдовушки, чтобы запутать полицейских?