Книга Свидание на краю бесконечности, страница 10 – Ольга Володарская

Говоря это, дед доставал из ящичка предметы. Первой на свет показалась тюбетейка.

— Отец в ней ходил, когда мы в Ташкенте жили, — пояснил Дмитрий Валентинович. — Считал ее счастливой. Снял перед тем, как застрелиться.

— Он покончил с собой? — поразилась Алиса. — Бабушка этого не рассказывала.

— Она не знала. Мы с мамой ото всех скрывали этот факт.

— Он это сделал по возвращении в Москву?

— Сюда его уже в цинковом гробу привезли. В Ташкенте застрелился. На него кто-то на заводе доносы строчил, и на отца завели дело, как на антисоветчика, но собирались обвинить в шпионаже. За такое если не расстреливали, то отправляли в лагеря на пожизненное. Чтобы избавить меня от клейма «сын врага народа», папа покончил с собой.

— Мне очень жаль…

— И мне. Потому что застрелился он в сорок девятом, а в 1953-м умер Сталин, и репрессированных начали реабилитировать. — Дед достал из коробки косынку. Линялую, но чистую. — Это память о маме. Она, когда овдовела, начала повязывать голову платками. А до этого шляпки носила. В Ташкенте летом жарища неимоверная, и мама голову прикрывала. Сначала панамками, но, когда мужа повысили до главного конструктора, перешла на более изысканные уборы. Шляпки не очень ей шли, косынки больше. Она у меня из деревенских была.

— Прабабушка рано умерла, да?

— В сорок четыре. Я тогда только из армии пришел, не успел с ней толком наговориться, как скончалась она.

— Болела?

— Кашляла. Думала, бронхит, лечилась горчичниками да медом. Оказалось, воспаление легких. Когда в больницу доставили, поздно было. — Он разгладил морщинистой рукой косынку и оставил ее, чтобы взять стопку газетных вырезок, перевязанных бечевкой. — Дядька Мустафа, самый большой мой узбекский друг, если не сказать старший брат, собирал статьи обо мне в ташкентской прессе. Я передовиком был, и он очень мной гордился. Когда я уезжал, сунул мне подборку, велел хранить.

— А кто это? — спросила Алиса, увидев последний предмет в тайнике: черно-белую фотографию смеющейся девушки.

— Фатима, моя первая любовь, — с нежностью проговорил он.

— Можно? — Когда дед кивнул, она взяла фото в руки, чтобы лучше рассмотреть. — Какая очаровательная барышня. Сколько ей тут?

— Тринадцать.

На этот возраст Фатима и выглядела. Тоненькая, остроносая, с ямочками на щеках, она не позировала, а искренне смеялась в камеру. Ее черные волосы были заплетены в косички, голову украшала тюбетейка, а уши — длинные сережки.

— Это отец ее сфотографировал, когда мы только переехали в Ташкент. Увидел девочку озорную, она носилась по улочке за кошкой, желая привязать к ее хвосту бант, остановил и сказал: «У москвички две косички, у узбечки двадцать пять!» Она русского не знала тогда, но все равно засмеялась. Тогда-то я в нее и влюбился.

— Сколько же тебе было?

— Пять.

— Ранний ты какой, дедуля.

— Любви все возрасты покорны. Забыла?

— И выбрал в дамы своего сердца взрослую барышню. Она уже на выданье была, наверное? В Средней Азии рано детей женили, не так ли?

— До революции, — разъяснил дед. — А при Советском Союзе раньше шестнадцати девушку замуж нельзя было выдавать ни в кавказских, ни в азиатских республиках. А с шестидесятых возраст вступления в брак до восемнадцати подняли, как и везде по стране. Так что нет, Фатима была даже не просватана. И я планировал стать ее мужем. Не только мечтал, понимаешь? Именно планировал. Просил девушку дождаться меня.