Книга Маска тишины, страница 2 – Наталья Тимошенко

— Так тому и быть, — резко оборвал магистр. — Его имя уже вычеркнуто. Мы обязаны спасти свое.

— Но маски… — испуганно произнес один из самых молодых мастеров, Антонио Виери. — Маски Вальтерры гениальны!

Всем в зале было известно, что Виери когда-то был подмастерьем Вальтерры и, быть может, его главным поклонником.

— На твоем месте, Виери, я был бы первым, кто голосовал за предание Вальтерры забвению, — мрачно заметил Фальконе. — Ты был его подмастерьем. А теперь у тебя молодая жена и ребенок, подумай о них. Если Совет Десяти начнет расследование, как ты докажешь, что ни о чем не догадывался? А быть может… — Фальконе наклонился над столом и уставился на Виери тяжелым немигающим взглядом. — Ты и сам перенял его… способы. Может быть, нам стоит проверить и твои маски?

Виери испуганно отпрянул.

— Я… я ни о чем не догадывался!

— Так уж и ни о чем?

— Хватит! — властно приказал магистр. — Я верю Виери. Никто в здравом уме не мог представить, что Вальтерра… — Магистр запнулся, так и не произнеся вслух страшные слова.

Некоторые присутствующие скривились от отвращения, лица других оставались непроницаемыми.

— А что насчет Моранди? — спросил кто-то. — Он виноват не меньше. Почему мы не обсуждаем его?

— Потому что Моранди — не маскарери, — раздраженно ответил все тот же Фальконе. — С ним пусть лекари разбираются.

Магистр поднялся, давая понять, что решение окончательное и обсуждению более не подлежит, махнул рукой писарю. Тот подошел с реестром. Поочередно мастера ставили подписи: кто твердой рукой, кто с дрожью. Лишь двое попытались возразить, но, увидев ледяные взгляды собратьев, промолчали.

Когда последняя подпись легла на свиток, магистр велел внести в зал тяжелую доску с выгравированным именем: Бартоломео Вальтерра. Она еще недавно висела среди прочих табличек на стене зала. Магистр поднял молот и с глухим звуком разбил доску пополам. Осколки отнесли в сторону, будто даже прикасаться к ним было страшно и мерзко.

— Отныне, — произнес магистр, — никто не имеет права хранить или показывать работы этого человека. Где найдем — там сожжем. Где услышим имя — там вытравим его. Пусть исчезнет. Пусть не будет памяти.

Слова эхом разнеслись по сводам. Казалось, даже свечи мигнули и стали гореть не так ярко.

Заседание завершилось. Колокол церкви ударил девять раз. Мастера молча покинули зал; каждый оборачивался к двери, словно опасался, что за спиной кто-то идет. А на улице все так же клубился туман, и в нем можно было различить очертания масок — пустых, безликих, будто следивших за своими создателями.

Наши дни

Аукцион проходил в одном из тех старых домов Вероны, что еще помнят шепот купцов и визиты дворян. Узкие окна разрезали холодные стены на равные части, а мраморный пол был отшлифован тысячами шагов. В зале пахло полировкой, старой бумагой и чем-то чуть сладковатым: то ли вином, то ли свечами, зажженными в бронзовых подсвечниках.

Ряды стульев стояли полукругом, как в небольшом театре, перед ними располагалось возвышение с дубовым столом и массивным молоточком, который уже сам по себе был похож на музейный экспонат. За столом стоял аукционист: сухощавый мужчина в темном костюме, с голосом, в котором звучала привычка управлять вниманием зала.

По бокам зала располагались витрины, в которых еще до начала торгов можно было рассмотреть лоты: гравюры, старинные книги, медали, часы, крошечные шкатулки, миниатюры, предметы быта и редкие украшения. Над витринами висели номера лотов, некоторые уже были помечены красными кружками «Продано».