Книга Бывший - все сложно, страница 103 – Ольга Тимофеева

— Это его работа, Боря. Поэтому, думаю, нет.

— Я ему сам нарисую награду. Или вылеплю. Мам, а он чего в больнице? Что с ним? У него болит что-то?

— Он надышался дыма. Сейчас надо, чтобы организм очистился.

— Никита… Я хочу быть таким, как он.

Его восторг так пронзает меня, что я не выдерживаю, сердце само выталкивает слова.

— Боря… – голос дрожит. – Он не просто Никита… – смотрит на меня своими глазищами. – Это твой папа.

Тишина в палате кажется оглушающей. Боря моргает, не веря.

А я понимаю наконец. Все. Я сказала.

— Как папа? Настоящий папа? – шепчет одними губами, как будто боится, что кто-то услышит и папу заберут.

— Да. Твой родной папа.

— Папа… – искренне широко улыбается. – Точно-точно?

— Точно-точно.

— А он никуда не исчезнет?

Знать бы мне тоже…

— Надеюсь, что нет.

— А как… это так можно? Выбрать любого папу?

— Любого нет, наверное, но этого можно.

— А он… - улыбка исчезает с губ. – А он захочет быть папой моим? – смотрит глазищами своими.

Так хочет в это верить, что боится ошибиться во всем.

— Хочет.

— Мам, а можно к нему?

— Борь, ну давай тебя для начала из больницы выпишут, потом уже вы встретитесь.

— А когда меня выпишут?

— Через неделю.

— Это я что, неделю без папы буду?

— Борь, ну он тоже в больнице. Ему тоже надо вылечиться.

— А позвонить ему можно?

— Когда он сможет говорить, я попрошу тебе позвонить.

— Мама, – еле шепчет, – а можно я Самсона оставлю тут, а то мне скучно.

— Нет, Боря. Ты что хочешь, чтобы тебя из больницы выгнали?

— Очень хочу, – кивает.

— Так, – поднимаю указательный палец. – Давай без вот этого. Надо лежать, значит, лежишь. Никаких тут диверсий не устраиваешь.

— А что такое диверсии?

— Короче, хорошо себя ведешь и слушаешься. Помнишь, как Никита говорил, думай, маму это расстроит или нет.

— Я понял, – вздыхает.

— Я пойду, Борь, в обед бабушка обещала заехать.

— Пока, Самсон.

Выхожу от Бори. Меня и мутит, и к Никите хочется зайти еще. Даже, если не пустят, хотя бы спросить, как он. Он лежит в другом отделении этого больничного городка. Вчера дорогу мне подсказали, сегодня уже не помню, как туда шла.

Выбираю приблизительное направление.

Сил вообще нет. Мне бы коляску какую или самокат, чтобы тут проехать быстро. Дохожу до плана больницы и уже спокойно сама разбираюсь, чтобы запомнить на будущее, куда точно мне идти.

— Кира? – слышу за спиной и оборачиваюсь.

Яна.

Волосы собраны в высокую гульку, короткая джинсовая юбка, рубашка.

— Привет… А ты что тут? Случилось что-то?

— А ты про Никиту не слышала?

Сглатываю.

— Слышала.

— Я к нему. Это же надо. Кого-то спасал, а сам пострадал. Такая это профессия опасная, если честно.

— Ну да… Он моего сына спасал. У нас детский сад загорелся.

— Да? Ничего себе. И как твой сын…?

— Все хорошо уже.

— А ты у него была, видела?

— Нет еще. Вот искала корпус.

— Я тоже к нему иду. Кира, это… а если бы он погиб? – прикрывает рот ладонью, глубоко вздыхает. – Я так его люблю, – шепчет, но каждое слово режет. – Как без него жить, не представляю. И дочка наша его любит. Мы не должны его потерять.

У меня сводит сердце. Дочка. Наш ребенок. Наш Никита.

— Я надеюсь, что меня пропустят к нему. Мне просто жизненно необходимо увидеть его, обнять, поцеловать.