Книга Бывший - все сложно, страница 102 – Ольга Тимофеева

Еду к Боре.

В палате пахнет лекарствами и едой. Боря лежит под одеялом, худенький, с капельницей, но глаза уже открыты. На тумбочке недоеденная каша.

— Мама…

Дергается, но я сажусь рядом и укладываю его назад. Ставлю сумку на пол.

— Ты живой, мой хороший, – целую, обнимаю, плачу.

— Мамочка, ну не плачь. Я не виноват. Я не знаю, что случилось. Почему я тут?

— Борь, – прижимаюсь влажной щекой к его щеке. – Я не поэтому плачу. Я так волновалась за тебя. Ты же мог погибнуть. Представляешь, если бы я осталась одна?

— Мам… я честно… я ничего не делал. А что со мной случилось?

— Детский сад, в который ты ходишь, загорелся. Ты мог там погибнуть, тебя спас…

— Мам, я точно ничего не делал. Я тебе обещаю. Я даже огнетушители не трогал.

— Я верю, детка...

— Меня позвал врач. Я был последним. Потом он сказал, что у меня с ножками плохо. Дал таблетку.

— И ты выпил?

— Ну да. Это же врач был. И ты всегда говоришь, что в саду надо взрослых слушаться.

Говорю…

Таблетку, ножки… бред какой-то.

— А потом что было?

— Потом он что-то заполнял. Сказал сидеть.

— А ты его не узнал? Он был у вас раньше?

— Я не помню. Он в маске был.

— И сколько ты там сидел.

— Я не знаю. А потом как-то стало… я не помню дальше ничего.

Меня бросает в холод. Последний. Таблетка. Это же не случайность. У меня только одна мысль, что это Олег, но не хочется наговаривать заранее на человека.

Но если он дошел до того, чтобы ребенка чуть не убить… Никита пострадал, спасая. Как будто все спланировано было.

Или я просто все нагнетаю и это какая-то случайность дурацкая?

— Мам, а что было потом? Когда я уснул?

Я беру его ладошку.

— Потом начался пожар. Пожарные приехали, тушили сад, нашли тебя и спасли.

— А врач тот чего меня не спас?

— Я не знаю. Я не знаю, кто он и где? Может, он там заблудился и тоже погиб? Может за помощью пошел?

— Меня спасли? – глаза его широко распахиваются.

— Да.

— И что все видели, как меня выносили из огня?

— Да.

— И Викуся с Ксюшей?

— Думаю, да.

— Я теперь крутой.

— Ты очень крутой, – сжимаю его руку.

— Мам… а ты слышишь, пищит что-то?

Я замираю, прислушиваясь, в ногах у меня.

— У меня для тебя секрет. Только никому, договорились? – шепчу, наклоняясь к нему и беру сумку.

— Могила, – пальцы скрещивает на губах.

В силу последних событий, мне не очень смешно от этого жеста, но… не заостряю внимание сейчас.

Открываю сумку и даю Боре туда заглянуть. Там, свернувшись клубочком, пищит наш щенок. Открывает рот, голодный.

— Мама! Это наш?!

— Да, – беру бутылку с молоком, что теперь ношу с собой и кормлю его. – Только никому нельзя говорить. С собаками в больницу нельзя, а мне его оставить не с кем.

— Мам, мы что, его оставим? Мамочка! Я буду с ним гулять! Я буду кормить! Я буду жить, обещаю!

— А я обещала, если ты выживешь, и Никита тоже… щенок останется. Я не знаю, как мы будем справляться, но он теперь с нами.

Боря сияет, гладит его аккуратно.

— А что с Никитой? Он тоже в больнице?

— Борь, это он тебя спас. Но ему пришлось снять маску, чтобы тебя вынести.

— А где он? А можно к нему?

— Нет, Боря…

— Ну мамочка, я хочу к Никите. А как он меня спас?

— Я точно не знаю, я с ним не говорила. Но когда пожар начался, он в здание пошел и нашел тебя.

— Да ладно… – шепчет он, пораженный. – Никита?! Он такой… настоящий… Мам, я хочу к нему. Мне надо его увидеть! Сказать спасибо. Мама, какой он! Герой! А ему награду дадут?