Книга Запасные крылья, страница 55 – Лана Барсукова

Каждый член семьи Стрежак реагировал на Колыму по-разному. Глава семьи, Василий Иванович, погрузился в службу с особым рвением, граничащим с яростью. Он дневал и ночевал на работе, нещадно гоняя подчиненных и разгребая завалы прежнего разгильдяйства. Может, надеялся, что это зачтется и его переведут на службу в более южные широты, а может, просто не хотел оставаться дома, где половодьем разлилась вселенская тоска. Варвара сникла, ходила с красными глазами и припухшими веками, а утешать и ободрять ее у мужа не было никаких сил. Он сам еле держался, гуляя во сне по крымским степям. Василий понимал, что ему, конечно, легче, чем жене. У него есть служба, есть долг, есть присяга, и потому в его колымском заточении есть смысл как участие в судьбе советской Родины. А у жены ничего такого нет, только долг перед мужем быть рядом. Но многие офицерские жены уехали к родным и ничего, растят там детей и пишут письма, которые под завывание колымской вьюги их мужья перечитывают по сто раз, а потом задумчиво смотрят в окно, где ничего не видно, сплошная белая завеса.

Василий завел разговор с Варварой: дескать, может, и нам так попробовать. Ради сына, который стал болеть с удручающей регулярностью. Витюша сначала держался на старых запасах здоровья, скопленных в раю, каким теперь казался Крым, а потом как прорвало. Каждый месяц то ангина, то еще какая ерунда. Кашель, сопли, хрипы, скачки температуры стали частыми гостями в их доме.

Но Варвара только горько усмехнулась. Куда ехать? Родителей похоронила, есть только брат Фима, да и то лишь по матери. Мать вышла замуж во второй раз, попав из огня да в полымя. Первый муж, отец Варвары, был гуляка с гусарскими замашками. Энергия брызгала из него, как искры из бенгальского огня. Он не просто пил, а кутил. Его легко можно было представить в красной атласной рубахе в окружении цыган и дрессированного медведя, родись он пораньше, до Великой Октябрьской революции. Советский строй отменил оргии с цыганами, а дрессированных медведей переселил в цирк, оставив Вариному отцу лишь убогую долю пьяницы и бабника. После развода он быстро сгинул, подорвавшись на паленой водке.

Обжегшись на первом замужестве, мать Варвары долго дула даже на воду. Этим дуновением в ее жизнь занесло Соломона, тихого еврея, который не пил, не гулял, не играл в карты и вообще избегал любых излишеств. Тихо жил, читая книги и грызя гранит науки. Работал Соломон в университете, о чем мать часто напоминала Варваре, призывая ее проявлять уважение к отчиму. У Варвары с ним не заладилось. Ее отец казался ей ярче, он был как дурман-цветок. А Соломон – просто сушеное растение неопознанной породы, гербарий на ножках.

От Соломона родился Фима. Такой же тихий и умный сын своего народа, еврейская кровь взяла свое. Фима был умным, старательным и с детства знал, что будет или часовщиком, или врачом. Обе профессии казались ему исключительно близкими. Между организмом человека и механизмом часов, по мнению Фимы, не было принципиальной разницы. Человеческий организм – те же часы, где все шестеренки связаны друг с другом, и поломка одной малюсенькой детальки ведет к тому, что движение останавливается, наступает тишина, смерть.

Варвара запомнила детский спор с братом. Она путалась в словах, пытаясь доказать, что человек – это больше, чем набор органов. Кроме печени, селезенки и прочих кровавых кусков внутри у человека есть какой-то свет. Нет, не то слово, неправильное. А какое правильное? Дух? Она тогда не нашла этого слова, оно спряталось в глубинах ее детского сознания, не желая, чтобы его трепали в бестолковом споре. А Фима, снисходительно улыбаясь, говорил, что Варваре надо больше налегать на учебу вместо пустопорожних фантазий. И да, хорошо бы не позорить семью тройкой по математике. На том и разошлись.