Книга Запасные крылья, страница 102 – Лана Барсукова

— Ты Киру не видел? Мы вместе пришли, – зачем-то сказал Женя.

— Где-то тут ходит. – Болт оживился. – Кстати, ты видел ее портрет? Это шедевр! Бесят, сука, все эти пропахнувшие нафталином Эрмитажи. Вот! Вот оно, настоящее искусство… Там как будто суть ее зацепили за кисточку и вытащили на свет.

Женька очень хотел увидеть эту суть. Он начал искал портрет Киры, пробегая от одной картины к другой. Но не нашел.

Пришлось искать Болта и просить помощи. Болт, не вполне трезвый, все же сообразил, что без него никак, и согласился помочь. Он шел между картинами и комментировал:

— Вот вам, суки, одуванчики в касках, фиг вы нас сдуете. А вот вообще отвал башки, квадрат, растянутый в треугольник, ломайте свои кондовые формулы, геометры хреновы. А тут я прямо рыдаю, велосипед с квадратными колесами!

— Зачем? – не выдержал Женька.

— Чтобы седалище отбить! Чтобы, суки, вышли из зоны комфорта!

Пройдя со смачными комментариями по всем закуткам чердака, Болт удивленно признал, что Кирин портрет исчез. Впрочем, сама Кира тоже ни разу не попалась им на глаза.

Тут Болт схватил за рукав какую-то женщину:

— Кирку не видела? Хотя фиг с ней. Нам ее портрет нужен.

Женька, приглядевшись, узнал Ольгу Грин. Она сильно похудела и вообще выглядела не вполне здоровой. Заострившийся носик, обтянутый пожелтевшей кожей, придавал ей сходство с ведьмой из советских мультфильмов, где даже плохих героев было немного жаль. Острый взгляд резанул по Женьке.

— Как говорится, искусство и жизнь неотделимы. – В голосе Ольги явно присутствовали нотки ехидной многозначительности. – Творчество имеет начало, но не имеет конца.

Болт кивнул в знак согласия, но все же повторил вопрос:

— Куда картину дели?

— Художник решил внести правку, доработать, поддавшись вдохновению. – Многозначительность переросла в откровенную ухмылку. – Такой загар, пропитанная солнцем кожа… Картина потребовала срочной переделки.

— Гога может! – поддержал Болт. – Есть в нем неутомимая ярость художника. Хрясть! И уже готовую картину красит заново.

Женька тупил, отказываясь понимать намеки. Хотя язвительность Ольги Грин и плотоядная улыбочка Болта крушили защитные редуты его тупости, подталкивая к осознанию правды.

— Там. – Рука Грин махнула в сторону угла, отгороженного мягкой драпировкой портьеры. – Только Гога не любит, когда ему мешают.

Женька не дослушал. Ему было все равно, чего Гога не любит. Его интересовало лишь одно – что он любит. Точнее, кого.

Отдернув вбок пыльную портьеру, Женька замер у невидимого порога. Переступить не смог. Так и стоял, осознавая случившееся и тяжело дыша, словно боясь захлебнуться от мути, поднявшейся со дна души.

Кира полулежала в кресле полностью обнаженная. Тонкая белая полоска деликатно обозначала место, где трусики поставили заслон загару. По всему ее телу были разбросаны веточки вербы. Они причудливо застряли в паху, торчали из-под мышек, путались в волосах. Гога, сотрясаясь всем телом от обуявшей страсти, разбудившей в нем то ли художника, то ли мужчину, поправлял веточку, свалившуюся с маленькой груди. Он резко обернулся и хищно обнажил зубы. Как пес, у которого могут забрать кость.

— Пошел вон! – кратко приказал он с легким кавказским акцентом.

Женька не шелохнулся. Не от дерзости или смелости, злости или гнева. Просто забыл, как ходят ноги. Как дышит грудь.