Книга Запасные крылья, страница 101 – Лана Барсукова

В ее голосе Женька уловил покровительственное высокомерие. Отбиваться было нечем. Да, просидел в Москве. А какие-то дни пролежал. Это когда, узнав про Гогу, он тупо рассматривал рисунок на обоях, как будто в переплетении пропыленных и выцветших линий скрывается ответ на вопрос, почему бывает безответная любовь.

— Я же сказал, работы было много. – Женька не хотел врать, но другого выхода не было. – Ты лучше расскажи, как там? Шри-Ланка понравилась?

Вместо ответа Кира сделала такую комбинацию восторженного вздоха, закатившихся глаз и горестного взгляда на весеннюю московскую хмарь, что все стало ясно без слов. Там рай. А тут – предбанник непонятного назначения.

— Ясно, значит, понравилось, – перевел Женька на русский язык.

— Догадливый, – ухмыльнувшись, похвалила Кира.

Какое-то время шли молча. Женька не знал, о чем еще можно поговорить. О себе рассказывать было нечего и незачем. Да его и не спрашивали.

— Слушай, а давай зайдем тут в одно место, – оживилась Кира. – Тут недалеко наши тусуются.

И она, повиснув на Женьке, как рулевое весло, развернула его в какой-то переулок. Женьке было все равно, куда идти, лишь бы Кира, прижавшись, шла рядом. Определившись с курсом, Кира повеселела.

— Наших еще почти никого не видела, – щебетала она. – Вот хорошо, что вспомнила.

В невинных Кириных фразах Женька находил огромные пласты скрытого смысла. Значит, она еще ни с кем не встречалась, а сразу написала ему, Женьке. Значит, он для нее особый человек. И она ведет его «к нашим». Вот тут, правда, Женя чувствовал маленькую загвоздку, подозревая, что у них разные «наши». Это как в Гражданскую войну: для кого-то нашими были красные, а для кого-то белые. Его мир с котами, вонючим подъездом и Воблой, взявшей цветок на передержку, сильно контрастирует с атмосферой тотальной креативной раскованности, в которой Кира чувствует себя как рыба в воде, а он превращается в неповоротливого, косноязычного чужака, которого терпят лишь как бесплатное приложение к Кире.

Пришли быстро. Старый дом, последний этаж, при выходе из лифта ступеньки вверх. Кира уверенно толкнула дверь, не обременяя хозяев звонком. Зашла по-свойски. Следом, изображая уверенность, вошел и Женька.

По множеству признаков Женька догадался, что это чердак, переоборудованный под художественную мастерскую. Прямо на полу, приставленные к стенам, были выставлены картины, между ними стояли жестяные банки от зеленого горошка и красной фасоли, заполненные кисточками. Картины принципиально не висели на стенах, протестуя против мещанских условностей.

Свет был приглушен. В пыльном полумраке люди с фужерами в руках передвигались от картины к картине, стараясь не сбить банки, и говорили слова, полные глубокого смысла. Женька не все понимал, потому что до него долетали лишь обрывки фраз.

— Старик, я сейчас взорвусь…

— …Сахевич сдохнет от зависти…

— …у Голговича нет той экспрессии…

— Талантлив, сука!

Женька задержался у одной картины, пытаясь понять, где тут экспрессия и почему сдохнет неведомый Сахевич, и потерял Киру.

Тут на него, как корабль из тумана, выплыл Болт. Он стал еще шире в линии бедер и еще брутальнее в замашках. Вместо приветствия Болт ткнул кулаком в плечо и без предисловий спросил:

— Ты как?

Вопрос был настолько всеобъемлющ, что ответа не предполагал.