Книга В разводе. Единственная, кого люблю, страница 15 – Дарина Королёва, Дана Стар

Зачем он вернулся?

Это он?!

У меня внутри вспыхнуло что-то, чего я ненавидела в себе больше всего: надежда. Глупая, жалкая надежда.

Он понял. Он не мог бросить меня здесь. Он любит меня! По-своему. Коряво. Молча. Но любит.

Фары приближались, я сделала шаг к дороге.

А потом произошло то, что навсегда изменило мою жизнь…

Дмитрий

Двести десять.

Стрелка спидометра ползла вправо и вместе с ней ползло что-то внутри меня. Что-то, чему я не знал названия. Потому что в моём словаре никогда не было слов для того, что сейчас происходило.

Руки на руле. Дорога как чёрная лента, уходящая в никуда. Фары вырезали из темноты куски асфальта, и каждый кусок был похож на предыдущий.

Бесконечность. Одинаковая, пустая.

Как последние пять лет без того единственного, что имело смысл.

Двести двадцать.

Мотор ревел. Бентли пожирал дорогу, а я давил на газ так, будто от скорости можно убежать от того, что я только что натворил.

От слов, которые вылетели раньше, чем мозг успел их перехватить. От её лица. От того, как она смотрела на меня перед тем, как открыть дверь.

Она не закричала, не вцепилась в сиденье, не стала умолять.

Анна никогда не умоляла. В этом была её сила. И моё проклятие.

Она сказала: «Я уже совершила ошибку. Когда подумала, что смогу научить чудовище любить.»

Чудовище…

Я ударил кулаком по рулю. Раз. Ещё раз. Кожа скрипнула. Костяшки заныли. Хорошо. Боль в руке проще. Боль в руке можно объяснить, измерить, приложить лёд. А то, что грызло меня изнутри, не поддавалось ни анализу, ни контролю.

Контроль — моя религия, моя клетка. Единственное, что отличало меня от тех, кто проигрывает.

Отец привёл меня в свой кабинет, когда мне было шесть. Усадил напротив. Руки на столе и взгляд, от которого хотелось вжаться в стул и не дышать.

«Запомни, Дмитрий. Северов не чувствует. Северов решает. Чувства — это роскошь, которую мы не можем себе позволить. Испытывать к кому-то нежность, тепло, человечность — удел слабых. А слабые в нашем мире долго не живут. Империя стоит дороже. Империя стоит дороже всего.»

Мне было шесть. Я не понял, но запомнил. Тело запомнило раньше, чем голова. Как запоминают ожог: ты можешь забыть дату, но рука больше никогда не потянется к огню.

Мать говорила то же самое, только другими словами. Мягче, изящнее, с улыбкой и чашкой чая.

«Привязанность делает уязвимым, сынок. А уязвимый мужчина в нашем кругу — мёртвый мужчина. Здесь не любят. Владеют. Подчиняют. Используют. Так жил твой дед. Так жил отец. Так живёшь ты.»

Генетика, воспитание. Код, вшитый в меня с первого вдоха. Северовы не любят, северовы строят. Контролируют. Не позволяют женщине вывести себя из равновесия.

Двести тридцать.

А она вывела.

Эта женщина, которая пять лет молчала. Улыбалась. Играла на пианино так, что у меня перехватывало что-то в груди, но я никогда не позволял этому «что-то» подняться до лица. Она терпела мою мать, носила платья, которые я выбирал. Ни разу не повысила голос. Ни разу за пять лет.

А сегодня посмотрела мне в лицо и разнесла всё…

Самое страшное что? Не то, что она назвала меня чудовищем. А то, что я не смог ей возразить.

Потому что чудовище бы не ехало сейчас на этой скорости. Чудовище бы не сжимало руль до белых костяшек. Чудовище бы не думало о том, как она стоит сейчас на обочине…