Книга Развод в 50. Старая жена и наглый бывший, страница 79 – Анна Томченко

Я на всякое мог рассчитывать, но никак не мог рассчитывать на то, что меня доведёт до кондратия фоторамка с перечёркнутой свадебной фотографией. Я не помнил, как меня привезли в больницу. Я, если честно, слабо понимал, где сейчас нахожусь. Глаза не открывались, потому что веки были набиты свинцом. Дышать было тяжело и проблемно.

Я периодически различал разговоры.

Вот взвинченный и нервный голос Андрюхи:

— Да, я понимаю, понимаю. Но и меня кто-нибудь может понять? У меня отец лежит после инсульта, и непонятно, что делать. Все меры, которые можно предпринять, уже приняты. Но я по-прежнему остаюсь в состоянии того, что неясно: выйдет отец из больницы или нет. Поэтому давайте как-то сами мозги включите.

Он раздражался. Я прекрасно понимал почему. Даже в замутнённом сознании я чувствовал, что Андрюхе всё это не нравится. Не готов он к большой ответственности. А ещё что-то пытался мне доказать.

Не готов мальчик. Не готов.

Когда приехал Архип, я понял, что он тоже в принципе недоволен. Потому как тяжёлая ладонь легла мне на грудак.

— Ты это отдыхать-то отдохни, но не залёживайся. А то знаешь, я много лет назад предложил тебе Маринку мне продать, то сейчас в принципе я возьму за бесплатно то, что мне нравится и вполне устраивает. Жаль, родить уже не сможет. Но в остальном мозги-то у неё всегда были. Да и моська жуть до чего смазливая.

И садануло всплеском ревности. Прям по всем нейронам ударило так, что захотелось рявкнуть, встать, чтоб свои поганые, грязные лапы не смел тянуть к Маринке. Она ж такая у меня: с одной стороны сдержанная, утончённая. А с другой стороны – схватит за печень. Это всегда в ней нравилось Архипу. Поэтому, мне кажется, он не мог ни с одной из своих жён нормально найти общий язык. Потому что выбирал изначально не тех. Выбирал примитивных, глупеньких. И считал, что сам всему их научит.

Я вот выбирал другую: немного упрямую, но вовремя умеющую закрыть рот по поводу своего упрямства. Я вот выбирал другую: ту, которая стала матерью, хранительницей домашнего очага и в принципе очень надёжным для меня партнёром по жизни. Мне иногда казалось, что всё, что произошло в последнее время, это какая-то дебильная насмешка судьбы. Причём насмехалась судьба исключительно над Маринкой.

И ничего удивительного, что я лежал на больничной койке, не в силах пошевелиться, потому что это была своеобразная расплата за моё безрассудство и глупость.

Но Марина у меня хорошая. Даже несмотря на её дебильные свитера, от которых меня и в состоянии овоща мутило.

Я не знал, что происходило там, снаружи, просто чувствовал, что мне хуже, чем плохо. Намного. Как бы я не пыжился, как бы я не старался, но рукой взмахнуть сил не находилось.

А ещё не находилось сил, чтобы открыть глаза. Наверное, темнота пугала больше всего. Я как-то запоздало ощущал, что мне ставят капельницы и куда-то везут. А потом везут обратно. Обследование, что ли, какое-то делали? Не понимал.

И когда глаза удалось приоткрыть, медсестра, охнув, попыталась со мной заговорить. Только свет резанул по зрачкам мерзко, отвратительно. Снова закрыл глаза. Представил, будто бы наступила ночь. И казалось бы, если наступила ночь, я должен был видеть сны, а видел воспоминания.

Люба на качелях и леденец здоровый, с её голову выклянчила, а то, что обязательно если не съест, то будет грызть по ночам. Знал, что врала. Она потеряла интерес после того, как три раза его облизнула, и Марина, смотрящая на это со стойкостью оловянного солдатика. Иногда её стойкость напоминала стойкость Атланта.