Книга Развод в 50. Старая жена и наглый бывший, страница 63 – Анна Томченко

А я накосячил.

Я даже, когда объяснял, почему мы разводимся с Мариной, не обходил, не обтекал камушки, а прямо сказал: я изменил, и меня другая баба, поэтому я с Мариной развожусь.

Я не тот самый рыцарь, который куртуазно выражается перед дамами. Нет, ни черта. Потому что правду надо говорить. Какой бы она дерьмовой ни казалась и ни была. Я никогда не привык заворачивать эту правду в блестящую обёртку на случай, а вдруг прокатит и цианид окажется миндальным пралине.

Я сел в машину. Отдышался. Психанул, вспомнив, что не моя машина. А Маринка ещё и ключи не забрала.

И вот эти вот её все жесты, реплики: "Гнездо твоё оставила. Плодитесь, господин Рюрикович!"

Ох и садануло прям под ребро.

Садануло так, что тянуло и болело.

Вылез из машины. Поставил на сигналку. Ключи потом передам. Не буду же сейчас носиться по подъезду, подниматься к ней. Она же меня не пустит. Так ещё и скандал закатит. И ведь, как обычно, в своей любимой манере — молчаливый скандал. Будет стоять и назидательно смотреть, дескать: Егор, ты такую глупость совершил, что хоть стой, хоть падай.

Меня перетряхнуло. Вызвал такси. И ведь вот какая тупость: вместо того, чтобы ехать в свою городскую квартиру, такси вызвал на адрес загородного дома.

Совсем больной стал. Совсем старый стал.

Тряхнув головой, подумал, что съезжу, проверю дом. Если что, выдохну дома. Так от меня будет меньше беды в случае чего. А я понимал, что сейчас беда может быть. Меня сейчас как накроет отходником от того, что с Любкой все нормально, и я как начну беситься от всей этой ситуации, что полетят клочки по закоулочкам. А в загородном доме, считай, без машины, без всего — фиг вам я выберусь в город и буду носиться, нервы трепать.

Машина приехала быстро. Я плюхнулся на заднее сиденье, взмахнул рукой, намекая на то, чтобы поехали, и потянулся к бутылке минералки, которая стояла в бардачке на заднем сидении. Отпил и почувствовал, что аж мутило так, что проблеваться хотелось до невозможности. И весь вечер давление распирало грудь.

Зря, наверное, я все устроил. Надо было тихо, молча.

Да не мог я уже тихо, молча. Хватит.

До загородного дома ехали до банального долго. Казалось, что не доедем. Плюс эта дебильная пробка, которая была из-за аварии на южном мосту, перетянулась на северный мост, и все тоже прилично так встали. Писал Любе, промахиваясь по клавишам, как будто пальцы не слушались.

Это со мной впервые.

Вот пересрался, так пересрался.

Потому что понимал, что если с моей девчонкой что-то случится — я этого не переживу. Да с любым из моих детей, если что-то случится — я этого не переживу.

Мать сильно ударила. Она и так не особо крепким здоровьем хвасталась. А последние года вообще сдавать начала. Только благодаря Мариинке все было нормально. Она же такая у меня внимательная, правильная. Правильностью своей, наверное, и бесила меня всю жизнь.

Да, после почти тридцати лет брака как-то глупо об этом сейчас сетовать. Но Маринка много сил вложила в родителей: боялась за них, переживала. И я вместо того, чтобы яд свой сцеживать на похоронах, должен был ей руки целовать за то, что мать досматривала и сама в шоке была от этого.

Только больно, а когда больно — я себя не контролирую. Когда больно — я готов рвать и метать. И Марина это знает всю жизнь. Знала, что, как только у меня происходит какое-то дерьмо, я становлюсь чудовищем. И она с этим чудовищем жила. И это чудовище даже в какой-то момент принимало её праведность и свет, считая, что да, действительно надо где-то помягче. Вот с Вадимом, например, я был сильно помягче, чем с Андреем. Потому что Вадим младший. И несмотря на то, что сын — все равно надо быть помягче. А Вадим вон каким вырос — сам себе на уме. Тихонечко там что-то пш-пш-пш шепчется с мамкой, а папу по боку. Это Андрюху я закалял, как только мог. А он вон какая скотина выросла хитрожопая. Про Любу-то уж и говорить нечего. Любе ничего не скажи. Люба ещё в компании того, что у неё два старших брата, всегда была девочкой-ромашкой.