Книга Развод в 50. Старая жена и наглый бывший, страница 65 – Анна Томченко

Как по-другому?

Как ссыкло, что ли?

Нет.

— Пап, ты меня пугаешь.

— Андрюх, давай будем немного здравыми людьми: о каких испугах можно говорить? Я взрослый мужик.

— Слушай, вот ты за Любку распереживался, вот так и я за тебя переживаю.

— За себя переживай. – Бросил я в трубку. – Я дал указания. Сказал, что делать. Зачем вот эти сопли развешивать кружевами?

Где-то Андрей жутко шибкий. Особенно в бизнесе. А где-то, как телёнок. Только и может, что на свою Камиллу рычать. Я вот сколько бы на Маринку не рычал, что-то она не особо у меня забитая оказалась. Она Рюриковичем меня называет. Я не удивлюсь, если она мне на следующий день рождения пришлёт корону картонную с бубенцами.

На свою жену бессмысленно рычать.

Андрей только и умеет, что на Камилку рычать.

Говнюк мелкий.

Я прошёл до кухни, открыл холодильник. Чувство было, как будто Маринка либо не готовила последние дни, либо сбегала в таких попыхах, что наплевала на все. В холодильнике мышь повесилась: десяток яиц на полке, молоко открытое уже давненько, творог этот лежит, смотрит на меня косым взглядом. Шваркнул дверцей. Пошёл на террасу.

Тихо так было, спокойно, как не было спокойно последние, наверное, полгода.

Каким бы ни было расставание, каким бы ни был развод, и плевать, что я такой смелый, правильный и вообще настоящий мужик – всё равно было дерьмово. Это когда чувствуешь, как будто бы от тебя кусок тела отрывают и не знаешь, считать себя инвалидом или как?

Ну как так без куска тела жить?

Мне было тяжело эти полгода. Мать болела. Дети не разговаривали. Маринка рычала. Я понимаю, что можно было всё сделать по-другому. Можно было сказать: “Марин, так и так. Я вот такое гандонище”. Но нет. Я никогда не любил оправдываться. Для меня это было показателем слабости, трусости. Мужик, который оправдывается, он сразу становится похож на щенка, который хвостиком виляет в надежде на то, что его не отлупят за нассаную лужу. Поэтому я всегда ставил в известность.

Я поднялся в спальню. Прошёлся, посмотрел на оставшиеся шмотки в гардеробе.

И эти дебильные, твою мать, свитера: длинные, объёмной вязки, тоненькие, как шаль. Такое зло взяло. Я схватил их с вешалки, тряхнул и на пол кинул. Ещё потоптался, как следует.

Вот со свитеров всё началось!

Идиотка!

Взрослая баба, а дура дурой!

Как будто ничего не понимает.

Да потому что просто ей было выгодно не понимать, не замечать, как я морщусь и как я ей тихонько говорю:

— Марин, тебе не шестьдесят лет, чтоб ты в свитера окуталась.

— Ой, Егор, ты тоже такие сказки говоришь мне сейчас, как будто бы не знаешь, что это современный стиль называется хьюги.

Хьюги-фируги!

По мне, баба должна выглядеть, как баба: всегда привлекательная, всегда возбуждающая. А вот это их хьюги – в жопу. Ничего я не понимал. И когда мне Люба: «пап, вообще-то это стиль кэжуал» – я тоже ничерта не понимал.

Топтал свитера до тех пор, пока дыхание не перехватило, перед глазами стали мушки мельтешить. Мне показалось, что голова закружилась. Опёрся плечом об одну из полок и выдохнул через рот.

Всё всегда начинается с конфликта.

Даже если этот конфликт невысказанный, не аргументированный и просто висит, как меч над головой.

Всё всегда начинается с конфликта.

Я косо посмотрел на оставшиеся вещи. А ведь платье свадебное не забрала. Как висело в дурацком чехле в самой глубине гардеробной, так и осталось висеть. Подошёл, дёрнул кофр, потянулся, а следом увидел под ним ещё один с моим костюмом. Тридцать три раза можно было просрать эти шмотки. Да и если честно, я бы не отказался от этого.