Книга Маг народа 1: Академия красных магов, страница 173 – Мэри Блум

— Что, не ожидал? — поинтересовался я.

— Не ожидал, — ответил визави, сжимая мою руку еще сильнее.

Я ответил тем же, сбивая светскую улыбочку с его родовитой хари. Вот сейчас и посмотрим, кто не выдержит и разожмет это рукопожатие мира первым.

— А ты хорош, Матвеев, — не сумев смять мою руку, перешел на любезности этот хлыщ, — но не настолько, чтоб тягаться со мной!..

Следом, словно испугавшись, что не сможет со мной справиться, его синева растворилась за стихией, и рука мастера Спарты заискрила огнем.

— Милый шрам, менталист, — с ухмылкой кивнул он на рубец на моем запястье. — В этой академии можешь заработать и пострашнее!

Его огонек с каждой секундой разгорался все мощнее, я в ответ усиливал свою синеву. Вот только чистая энергия не могла жечь, а пламя, становясь все ярче, все ощутимее, уже жгло и кусало мою руку — будто я вместо полена сунул ее в буржуйку. Казалось, вот-вот весь этот огонь перекинется на меня. Губы огнеплюя растянул хищный оскал, словно говорящий «что, менталист, нечем тебе ответить?»

— Сильно я тебя не покалечу, — самодовольно выдал он, — так, немного обожгу… Чтобы на всю жизнь запомнил, что бывает, если перечить Спарте…

Я хорошо помню свой первый день на заводе. Помню, потому что он едва не стал для меня последним. И словно чтобы я про него никогда не забывал, горячий чугун оставил на моем запястье след. В тот день я по неопытности слишком близко подобрался к домне — настолько заворожил меня стекающий металл и то, как он брызжет во все стороны яркими светящимися всполохами. В полутьме цеха будто вспыхивали сотни маленьких солнц — настолько близких, что до них реально было дотянуться. Вот только солнце жалит тех, кто подбирается к нему слишком близко.

Засмотревшись, я пропустил, когда один из таких всполохов, весьма увесистый, попал мне на руку, прожигая спецовку, добираясь до кожи… Помню, как зашлось сердце, когда я подумал, что расплавленный металл сожжет мне руку, что в первый же рабочий день я стану ненужным немощным калекой. На миг я даже решил, что моя жизнь закончилась раньше, чем успела начаться… К счастью, тогда все обошлось небольшим шрамом, однако сейчас Голицын своим почти игрушечным огоньком, сам того не подозревая, вдруг напомнил мне про тот реальный огонь. И я вдруг понял, что нужно делать, чтобы меня больше ничего не обжигало.

Миг — и вокруг моей руки сам собой разлился сияющий синий покров. Чистая энергия укутала ладонь ровным плотным свечением, как тугая перчатка. Огненный жар, которым меня пытался угостить мой визави, тут же спал, сменившись теплом, каким греют обычные батареи. Экспериментируя, я влил еще немного энергии в покров, и эта перчатка стала толще — как защитная рукавица, сквозь которую уже ничего не проберется. Голицынский огонь теперь просто тонул, вяз в ней, словно затухал в моем покрове и не проникал глубже. Его пламя больше не могло причинить мне вреда.

Все отчаяннее стискивая мою руку, Голицын вовсю пылал огоньком, тужась, корчась, не понимая, что происходит, почему я не морщусь, не причитаю, не умоляю его меня отпустить. Однако температура его ручного пламени не шла ни в какое сравнение с жаром расплавленного металла, с которым привык работать я.

— Не работает твоя коптильня, Голицын, — лениво бросил я, когда он достаточно пропотел от усилий. — Ты для меня слишком прохладный. Смирись уже…