Книга Жнец и ведьма. Том 1, страница 43 – Виктория Рогозина

Матвей на мгновение замер, вглядываясь в людей. Все они жили, любили, умирали — кто-то случайно, кто-то нарочно. А он шёл среди них с ворохом смертей в руках и желанием забыться в работе, потому что иначе — снова Варвара. Снова её губы, её дыхание, её принадлежность ему.

— Ну что, — пробормотал он себе под нос. — Поиграем в Бога, как обычно.

И сделал шаг в толпу. Жнец шёл вперёд. Плащ развевался за спиной, как тень, отстающая на полшага. В его руках шуршал список смертей — длинный, жирный, перепачканный в тоске и чужих надеждах. Он был сосредоточен, как хирург, и беспощаден, как ветер над гарнизоном. Сегодня он не щадил. Никого.

Дворник, чья душа исписана стихами, рождёнными в ночных сменах — отдан в архив. Пожилая скрипачка, у которой в пальцах жила память о великом концерте 1974 года — погашена. Молодая актриса с голосом, словно сотканным из меда и стали — пыль. Он забирал их всех. Забирал с точностью, с холодом, с ненавистной честностью Жнеца. С каждой душой возвращал обратно немного порядка, будто заштопывал ткань вселенной, грубо, но крепко. Матвея не трогали слёзы. Ни мольбы. Ни трагедия чужой жизни. Их проблемы были чужими. А чужое не касалось сердца. Он вычеркнул это давно, слишком давно. Сжёг, как документы, не подлежащие восстановлению. Но стоило мелькнуть её образу — Варвары.

— Чёрт… — выдохнул он, обернувшись к пустому переулку, как будто она могла быть там.

Одна мысль — и жар, поднимающийся от груди к шее. Одна вспышка — и татуировка на запястье будто начинала дышать, греться, трепетать кожей. Инкуб внутри него дернулся, чуть приоткрыв пасть, словно зверь, учуявший запах.

— Сколько можно… — процедил он сквозь зубы и толкнул следующую дверь.

Очередной особняк. Очередной вычурный зал, где каждый предмет будто кричал: «Смотрите, сколько у нас денег!» — но ни один не говорил о вкусе, о чувствах, о настоящем. Только холод мрамора, блеск люстр и молчаливая надменность псевдокультуры.

Матвей прошёл по залу, каблуки ботинок глухо отстукивали по мраморной плитке, будто отбивая отсчёт. За каждым шагом — невидимая тень Смерти. Она не пугала его. Она была его продолжением.

— Вы даже не знаете, что у вас было, — бросил он в пустоту, не повышая голос. — А я знаю. И потому заберу.

Он вошёл, как всегда — без стука, без разрешения, без предупреждения. И начал.

На диване, посреди зала, дрожал мужчина в шелухе дизайнерского костюма. Ему бы больше подошёл цирковой балахон — в нём было нечто кукольное, преувеличенно-яркое, нарочито-лживое. Лицо — загримированная маска, а в глазах — звериный страх. Когда-то этот человек мог петь. Обладал голосом, который трогал души, заставлял замирать сердца, плакать женщин. Когда-то.

Теперь он кричал. Верещал. Вопил, захлёбываясь в собственной панике.

— Не забирай! Пожалуйста! Я заплачу! Сколько хочешь! Хочешь дом? Машину? Девок? Хочешь доступ к президенту? Я всё устрою, слышишь⁈

Матвей остановился в трёх шагах от него, склонив голову, словно изучая новый вид насекомого под стеклом.

Усмехнулся. Тихо. Сухо.

— Деньги? — переспросил он, словно пробуя это слово на вкус. — Ты правда думаешь, что можно откупиться? От меня?

Певец, потерявший голос, но сохранивший жадность, полз к нему на коленях, хватаясь за лацканы, за брюки, за воздух.