Книга Гордость и предупреждение, страница 103 – Любовь Левшинова

Ему как бы плевать.

— Не спешила. – Тат подтвердила очевидный факт и не улыбалась вовсе.

Ей плевать.

— Я зайду? – Вертинский придал своей фразе вопросительную интонацию ради приличия, кинул окурок на пол у порога, затушил носком ботинка.

— Нет, – отрезала Дрейк.

Смотрела на Криса исподлобья. Не то чтобы она совсем была против неожиданного визита, наоборот, он был тем, кто нужен ей на сегодняшнюю ночь, – одиноким курящим натуралом. Дрейк дала отрицательный ответ ради приличия, не надеясь на то, что Вертинский развернется и уйдет.

Он не ушел: Крис прижал Дрейк к стене и поцеловал резко, вжимая губы до скрежета зубов. Протиснулся между ними языком, выделывал им адово заклинание.

У Вертинского движения были рваные, остервенелые – вполне сойдут за страсть. У Дрейк сильный голод и расплавленный свинец в венах – вполне сойдет за податливость.

Татум почувствовала затылком стену и растекающуюся по мозгам тупую боль.

Поморщилась, укусила Криса за нижнюю губу. Зашипела, когда он с силой сдавил грудь, дергая за соски.

Если секс – танец страсти… сейчас они были в бойцовском восьмиугольнике. Пытались зубами вырвать друг у друга победу. Никто не хотел сдаваться.

Вертинский выругался сквозь зубы, слизал с губ собственную кровь, улыбнулся бешено. Оскалился, смотря на Дрейк сверху вниз, расстегнул рукой ремень штанов, другой наматывая волосы Тат на кулак.

Ему хотелось оторвать ее накрашенную голову и насадить себе на член, чтобы она захлебывалась его спермой, а мозг вытекал через глаза от удушья.

Чтобы она смотрела на него потухшим, пугливым взглядом, неразборчиво мычала слова, а ему было бы плевать. Понятно, оторванная голова не может просить о пощаде, но можно иногда помечтать?

Но Дрейк не смотрела на него затравленно – смотрела с вызовом и предвкушением. Это бесило: за его спиной она трахалась с Виктором и считала себя правой, черт возьми. Кто бы, черт, угодно, только не Вик.

Но все было именно так.

Вертинский накручивал сам себя не хуже бабы-истерички – не сдерживая эмоций, схватил Тат за шею, еще раз прикладывая затылком о дверной косяк. Татум охнула, осела в его руках, но Крису было плевать: он целовал, мял ее губы, не обращая внимания на то, что ответа нет.

Дрейк цеплялась за плечи Вертинского, пытаясь удержаться на ногах и не рухнуть на пол. Она отвечала на поцелуй, игнорируя черные точки перед глазами и ватный дискомфорт в голове.

Глубокая вина в подсознании шептала, что она это заслужила. Нежность и участие – для других. Для девушек без грязи в прошлом. Не для нее. И Тат принимала это с покорностью.

Вертинский стянул домашние штаны с Тат. Подняв ее ногу, вошел одним движением до упора. Дрейк вскрикнула, врезалась ногтями в спину Криса, неосознанно напряглась, делая себе еще больнее.

Ноющая боль распространилась по нижней части тела; беспорядочные рваные поцелуи Вертинского не способствовали росту возбуждения. Садомазохизм в чистом виде: Тат с силой сжала мышцами член парня с утробным рычанием.

Баржа накренилась вбок, зачерпнула соленой воды бортом. За горизонтом был только туман, узкий грязный канал был оплетен каменными стенами, дно выло.

Крис резко толкнулся в ней. Тат потеряла равновесие. Споткнулась о штанину, висящую на щиколотке. Повалилась на пол, утягивая за собой парня. Вертинский упал на локти, оперся на предплечья по обе стороны от тела Тат.