Книга Голые души, страница 164 – Любовь Левшинова

Еще Ева рассказывала, как из-за отказавшегося ее обучать учителя она, глотая слезы, ездила к репетитору, чтобы сдать ЕГЭ, на что Татум лишь покачала головой.

— Надо было бить, – сказала она, – уведомить одноклассников, что это не их хреново дело, и на третий раз бить по лицу. Сразу. Чтобы как у собаки Павлова был рефлекс: не подходить, – уверенно кивнула Татум.

Ева нахмурилась.

— На третий?

— Первые два раза надо предупреждать. Мы же не звери, – усмехнулась она, а Ева поежилась. Тат выгнула бровь, скептично наблюдая за реакцией подруги, и вздохнула. – Ты сама сказала – тебя травили два года. Пацаны и девчонки. Что лучше: это или один-два раза ввязаться в драку, получить по зубам, промямлить об извинениях директору и затем оставшееся время жить спокойно, а? Почему мы про себя начинаем думать, когда уже поздно? До этого вечно думаем о других: что подумают, скажут, будут ли дружить, «так же себя не ведут». Знаешь, мы с моим другом в школе вели себя примерно одинаково. – Дрейк прямо посмотрела на Еву, она говорила серьезно. – Дрались, в переделки ввязывались, он, может, даже больше. Но. Угадай, кто угрызения совести испытывал по этому поводу, думал о последствиях, планы отхода составлял, а то вдруг что? Точно не он. – Татум цокнула. – Учись любить себя у мужчин, Ева. И бей первой.

Маричева восхищалась странной и непривычной философией Татум. Дрейк была той самой неожиданной героиней комиксов или книг, ожившей в реальности. Ей не нужно было стрелять молниями или управлять погодой, чтобы казаться человеком, наделенным суперсилами. Быть им.

Татум за два месяца с нуля подготовила открытие выставки и заработала на продаже картин. Она знала, кажется, сотню людей из разных направлений творчества и социальных слоев. В ее глазах Маричева видела опыт и догадывалась, что Дрейк повидала дерьма.

Она знала, что с Надей Татум делится бо́льшим, и не ревновала: Славянова сама пережила тяжелые времена. Насилие над ее телом сделало ее сильнее и благосклоннее к людям. На этом они с Татум сошлись: сломанные люди, очевидно, понимают друг друга лучше.

Потому что Ева Дрейк не понимала. Просто восхищалась ею.

— Какой бы ты была мелодией… – задумчиво проговорила Татум, перебирая подушечками пальцев гриф. – Не знаю на самом деле, я так давно не брала в руки гитару. – Она грустно усмехнулась. – Одно я знаю точно, – пальцы Дрейк замерли на струнах, она обернулась к Еве, – если бы ты была мелодией – я брала бы только звонкие ноты.

Маричева подавилась воздухом, захлебнулась фейерверком ощущений на сказанных хрипло словах. Рассудок выключился, и Ева сделала единственное, что сейчас могла: потянулась к Тат

Ева все еще была пьяна, но сейчас чувствовала себя как никогда трезвой.

Все ее существо тянулось к Татум, будто Маричева пыталась перенять часть ее способностей: дерзить, плевать на окружающих, сиять.

У Евы от переизбытка эмоций навернулись слезы. Татум повернулась к Маричевой, нависая над ней – телом, характером, личностью. Запустила пальцы в длинные волосы Маричевой, убирая их с лица Еве казалось, что чаще биться сердце не может, но оно взяло новые обороты: в ушах застучало, давление резко подскочило, ладони вспотели.

Короткое осознание того, что та загадочная Татум Дрейк, которую боится одна половина университета, а вторая презирает, которую стороной теперь обходят даже Примусы, которой Крис Вертинский, главный бабник района, предложил серьезные отношения; та Татум Дрейк, открывшая картинную галерею, куда в первый день пришло почти триста человек; та Татум Дрейк, которой восхищаются и которую ненавидят, находится сейчас с ней – Евой Маричевой.