Книга Шелковый хаос, страница 185 – Фэя Моран

— Понял. Сделаю.

Вскоре кузены разошлись по своим задачам – Эррас снова уткнулся в мониторы, Ригас вышел звонить начальникам охраны. Я остался стоять посреди отцовского кабинета.

Подойдя к окну, я всмотрелся в темноту за стеклом, где по периметру виллы скользили тени наших патрульных с собаками. Мне нужно было хладнокровно планировать наши следующие шаги.

Но все, о чем я сейчас мог думать – это девушка, спящая прямо над моей головой, ради которой я на удивление был готов на все. И это осознание даже приносило боль.

* * *

Три недели спустя

Двадцать один день абсолютной тишины было для нас удушающей петлей на шее.

Ни звонков, ни требований выкупа, ни куска окровавленной одежды. Наши родители просто растворились. Семья трещала по швам, люди начинали задавать опасные вопросы, а мы спали по три часа в сутки, удерживая эту империю от кровавого распада. В особенности старался Ригас. Он чувствовал ответственность за всех нас и за происходящее.

Но самым тяжелым испытанием стали не разговоры с параноидальными людьми наших родителей. Самым тяжелым испытанием была спальня на втором этаже.

Восстановление Анархии выдалось для нее тяжелым. Реальность оказалась грязной, болезненной и унизительной для нее. Она не могла сесть, не могла кашлянуть, не могла даже нормально дышать без того, чтобы ее лицо не искажалось от режущей боли.

Первая неделя прошла как в тумане бреда. У нее подскочила температура – организм боролся с воспалением. Медики меняли ей повязки, вливали в нее воду и жаропонижающее, пока она металась на влажных простынях, в бреду цепляясь за их руки с такой силой, что на запястьях оставались синяки. Я бы делал все это сам, но прекрасно понимал, каким это было бы для нее унижением. Мне не хотелось тревожить ее и заставлять чувствовать себя некомфортно.

Но хуже физической боли была ее злость. Анархия ненавидела свою слабость.

Я помню, как на десятый день она попыталась самостоятельно дойти до ванной. Я вошел в комнату как раз в тот момент, когда она, сгорбившись, инстинктивно обхватив живот руками, сделала два шага от кровати. Ее ноги затряслись, колени подогнулись, и она бы рухнула на паркет, если бы я не оказался рядом в долю секунды. Я подхватил ее, прижав спиной к своей груди, одной рукой перехватывая под ребрами, чтобы не задеть шов. Она тяжело дышала, вся в холодном поту, и вместо благодарности я услышал злое рычание:

— Отпусти меня. Я могу сама.

— Я вижу, как ты можешь, – процедил я тогда, чувствуя, как колотится ее сердце сквозь тонкую ткань футболки, в которую ее переодели. – Прекрати воевать со своим собственным телом, Хаос. Ты проиграешь.

Она тогда ничего не ответила, только отвернула лицо, чтобы я не увидел блеск бессилия в ее глазах. Но я все равно их заметил. И это зрелище выворачивало меня наизнанку.

Я оттолкнулся от подоконника в кабинете и, потерев воспаленные от недосыпа глаза, направился наверх. Толкнув тяжелую дверь ее спальни, я вошел в полумрак.

Конец третьей недели. Швы уже сняли, оставив багровый рубец, но она все еще двигалась с осторожностью.

Анархия сидела на кровати, откинувшись на гору подушек. Свет от прикроватной лампы выхватывал острые скулы и глубокие тени под глазами. В ее взгляде, устремленном на меня, читалась прежняя колючая сталь.