Книга Черные перья, страница 81 – Ребекка Нетли

— Всегда рада.

В спальне я как можно теплее укутываю Джона и, помедлив, сажаю к себе на колени. Глажу по щеке, смотрю, как он накручивает мои волосы на пухлые пальчики, улыбается, что-то лопочет, и любовь к нему обжигает меня так, что я задыхаюсь.

Вспомнив, как видела одну сельчанку, привязавшую к себе ребенка во время работы, я снимаю с кровати простыню, перебрасываю ее через плечо, оборачиваю вокруг пояса, накидываю на другое плечо, крепко завязываю и закалываю спереди. Затем помещаю в узел Джона. Даже сквозь множество тряпок близость его маленького тела доставляет радость.

Потом я беру макинтош Эдварда, застегиваю его поверх Джона и, повесив на руку сумку, зажигаю фонарь. Я готова. Однако ухожу не сразу. В холле оборачиваюсь на дом, с которым когда-то связывала такие надежды. Сбыться им не суждено. В последний раз с грустью смотрю на портрет Эви. Интересно, что бы она сказала, если бы стояла передо мной, а не застыла на холсте? Может, пожелала бы мне лучшей участи, чем та, что была уготована ей. И я слышу ее голос:

— Беги, Энни, беги.

Едва закрывается входная дверь, мужество дает трещину. Дождь льет как из ведра, фонарь качается, бросая в ночь неровные лучи. И очень холодно – слишком. Меня на мгновение одолевает сомнение, но я не могу позволить себе раздумывать о том, что могло бы быть. Есть только здесь и сейчас. Одной рукой придерживая сумку, другой я обхватываю Джона за спину и, выйдя из ворот, иду по дороге, не видной под потоками воды. Через несколько секунд лицо, макинтош становятся скользкими от дождя.

Я продираюсь сквозь ночь, и только неустрашимость дает мне силы не подпускать реальность. Шум грозы оглушает, перекрывая все остальные звуки – уханье совы, крики других животных. Я представляю, как они прячутся в дуплах или под землей, недосягаемые для стихии. Болота в темноте разбухают, фонарь слабо освещает пространство не далее чем на шаг. Ледяной ветер хлещет по щекам, руки в перчатках быстро теряют чувствительность. Черное небо испещрено дождевыми каплями. Иногда сквозь шум дождя и ветра мне слышится стук колес, и я лихорадочно ищу, где бы спрятаться – конечно, это возможно, только если лечь на землю и потушить фонарь. Но у меня нет спичек, а даже если бы были, вряд ли я могла бы их зажечь в такую погоду.

Прислушавшись, я понимаю, что это шум льющейся на камни и растения воды, а не колес. Они мне почудились, но одна мысль об Эдварде заставляет идти быстрее, и в спешке я чуть не проскакиваю мимо поросшего зеленым мхом верстового столба.

Я останавливаюсь и, расстегнув верхнюю пуговицу плаща, смотрю на Джона. От ритмичной ходьбы и тепла наших тел он уснул. Я снова застегиваю плащ и сворачиваю на болота.

Теперь ветер дует в лицо, словно гонит назад, запрещая идти дальше. Однако я иду. Свечу фонарем в поисках тропинки, но ее нет. Меня одолевают сомнения, но в голове снова вспыхивают слова, написанные Айрис: «Эдвард уже едет», и я почти слышу, как он понукает кучера. Сгибаясь под порывами ветра, я продолжаю путь.

Не знаю, сколько прошло времени, но продвигаюсь я медленно. Я так и не нашла тропинки, мне приходится постоянно ощупывать землю, из-за ливня она расползается. Ноги устали, и я останавливаюсь перевести дух и осмотреться. Невеликий вес Джона давит на ноющую спину и плечи. Как там говорила миссис Норт, сколько надо идти? Три мили? Разглядеть ничего невозможно. Никаких примет, по которым можно сориентироваться, и меня охватывает леденящий страх: слишком легко сбиться с пути, в такую погоду я все равно что слепая.