Книга Черные перья, страница 14 – Ребекка Нетли

Но я не в силах сосредоточиться, беру нож и тут же кладу его обратно. Одно с другим не сходится: я до сих пор не чувствую связи с ребенком, но не могу спокойно слушать его плач, желание пойти к нему непреодолимо. Вот, опять, и я смотрю на Эдварда.

— Ради бога, Энни. Ненужное вмешательство ни к чему хорошему не приведет. Это всего лишь наш второй совместный вечер в Гардбридже. – Он раздраженно поводит плечами. – Однако вижу, ты не успокоишься, пока не поймешь, в чем дело.

Меня неудержимо тянет на детский голос, мне сейчас нет дела до реакции мужа, и когда он поднимает бокал, я уже почти на пороге. В коридоре – звуки с судомойни. Подхватив юбки, я бегу по лестнице на освещенную неровным светом площадку. Замираю, прислушиваюсь – только слабый ветер.

Дохожу до крыла, где расположена детская, и понимаю, что Эдвард прав: Джон слишком далеко от столовой, услышать его невозможно. Стою под дверью в полной тишине. Но все-таки захожу.

Агнес поднимает голову от вязанья и, слегка нахмурившись, встает, однако складка у нее на лбу быстро разглаживается.

Слышно только тиканье часов и шипение огня в камине. Джон и не думает плакать, лежит на спине, глаза прикрыты изогнутыми ресницами. Агнес прикладывает палец к губам.

— Мне показалось, я его слышала, – шепчу я.

Но Агнес показывает на кроватку и качает головой. Смущенная собственной глупостью, я медлю, потом виновато киваю и бегу обратно к Эдварду, который, раздумывая о моем немотивированном уходе, скорее всего, уже приступил к следующему блюду.

— Прости, – говорю я ему. – Джон не просыпался.

— Повторяю тебе, он в надежных руках. Я понимаю, быть молодой матерью нелегко, но пора тебе успокоиться. Я полностью согласен с подходом Агнес. Она прекрасно ухаживает за Джоном.

Значит, это всем заметно. Джону без меня лучше. Позже, по пути наверх, я неожиданно осознаю, что мне здесь отчего-то беспокойно. Прокручиваю эту мысль, не понимая, что ее вызвало. В Гардбридже тихо, хотя, как и почти все старые дома, он живет своей жизнью, скрипит и стонет, реагируя на погоду. В коридоре, там, куда не достает свет моей свечи, разливается мрак; двери комнат углублены в стены, образуя прямоугольные ниши. Как легко в них спрятаться, думаю я.

Слегка запыхавшись, дохожу до портрета, на котором изображены Эви и Джейкоб. Мать с сыном очень похожи, и у меня возникает слабое ощущение, будто они до сих пор живы. Будто, свернув в очередной коридор, я могу столкнуться с ними. В глазах у Джейкоба неестественное напряжение, внушающее тревогу. Он так пристально смотрит на меня с холста, что между нами словно нет слоя краски.

Первые недели проходят быстро, и вот Гардбридж уже знаком мне, как любой дом, в котором живешь. Я вхожу в новую роль и привыкаю к связанной с ней рутине. Январь переходит в февраль, но зима по-прежнему крепко держит в своих объятиях поместье и пустошь.

Как-то утром после завтрака открывается дверь гостиной. Я ожидаю увидеть служанку, но появляется Эдвард – в свободной льняной рубахе и перепачканном красками жилете со множеством карманов для инструментов.

— Пойдем, Энни, – говорит он.

В коридоре я беру его за руку.

— Ты хочешь меня писать? – Я едва сдерживаю улыбку. – И где ты повесишь портрет?

— Там, где он лучше всего будет смотреться.