Книга Любовь как приговор, страница 42 – Татьяна Кравченко

Как объяснить ей опасность? Как сказать, что за этими стенами не просто 'бизнес-противники', а существа древнее этих камней, для которых ее свет – как маяк в кромешной тьме? Для которых она – не человек, а ключ к моему уничтожению? Она видит мою силу, но не видит оков. Оков вековой вражды, зависти, жажды власти, что сковывают меня крепче цепей.

Я пишу эти строки, и чернила кажутся мне кровью – моей и ее. Кровью невинности, которую я не в силах защитить должным образом. Держать ее здесь – мука. Выпустить – смерть. Ловушка без выхода, сплетенная моими же руками за столетия существования.

Обещание 'скоро' висит в воздухе, как проклятие. Я чувствую, как время сжимается. Как песок утекает сквозь пальцы. Как долго продлится этот хрупкий мир? Как долго ее свет сможет гореть в этой золотой клетке, прежде чем погаснет от тоски… или будет погашен извне?

Она спит. А я бодрствую. Вечный страж у врат собственного ада. Господи, если ты есть… или Темные Силы, которым я служил… дайте мне мудрости. Или дайте силы отпустить ее, пока не поздно. Но я знаю – я не смогу. Я слишком эгоистичен. Ее свет – единственное, что согревает мою вечную зиму. Даже если это тепло убьет нас обоих…»

Дамьен отложил перо. Чернильная капля упала на пергамент, расплываясь темным пятном, похожим на слезу или кровь. Он закрыл дневник, тяжелую кожаную обложку, хранившую его самые сокровенные муки.

Золотые глаза поднялись к окну, за которым царила непроглядная ночь – его стихия, его царство, его тюрьма. Треск огня в камине теперь звучал как отсчет времени – времени, которого катастрофически не хватало.

Он положил ладонь на закрытый дневник, словно пытаясь удержать внутри всю боль, весь страх, всю любовь, что не находила выхода.

Дверь отворилась беззвучно. Он почувствовал ее приближение раньше, чем услышал – волной тепла, жизни, ее неповторимого аромата, смешанного сегодня с чем-то новым, пьянящим. Он поднял глаза.

Элиана стояла в проеме, прижавшись спиной к тяжелому дереву, как застигнутая врасплох лань. На ней было… соблазнение, воплощенное в кружевах и шелке. Изысканный пеньюар цвета сливок, полупрозрачный, оттеняющий загар ее кожи, струился с плеч. Под ним угадывались тонкие бретельки и чашечки лифчика, такие же ажурные, и крошечные трусики. Ее волосы были слегка растрепаны, глаза – огромные, янтарные, горели смесью стыдливости и дерзкого вызова.

— Что случилось? – спросил он, голос чуть хрипловат от внезапного наплыва желания. Она редко заходила к нему в кабинет, и никогда – вот так.

— Ничего, – прошептала она, отталкиваясь от двери и делая шаг вперед, в ореол света от камина. Кружева колыхались, обрисовывая каждый изгиб. – Просто… не хотела, чтобы меня кто-то из слуг увидел, — она улыбнулась, лукаво и смущенно. – Сегодня доставили… Нетерпелось тебе показать.

Она подошла, и запах ее – теплый, сладкий, с нотками дорогого мыла и чистого женского возбуждения – ударил в голову, как молот. Он не сопротивлялся, когда она легким движением устроилась у него на коленях, спиной к столу, лицом к нему. Ее вес, ее тепло, ее близость парализовали мысли. Руки его сами обвили ее талию, пальцы впились в шелк пеньюара, ощущая под ним горячую кожу.

— Красиво? – прошептала она, касаясь губами его виска. Ее дыхание обожгло.