Книга Любовь как приговор, страница 41 – Татьяна Кравченко

— И… обещаю. Скоро. Мы обязательно вырвемся отсюда. Я покажу тебе Сидней. Настоящий Сидней. Я покажу тебе места, которых нет в путеводителях. Где начиналась история этой земли. Где закладывали первые камни Оперы, когда это был лишь безумный проект на бумаге. Где пахло эвкалиптом и морем, а не выхлопами. Я знаю его, как свои пять пальцев. Обещаю. Скоро.

Слово «скоро» прозвучало как заклинание, хрупкое и полное неизвестности. Он сам не знал его сроков. Неделя? Месяц? Но он вложил в него всю свою волю, всю надежду, на которую был способен.

Элиана посмотрела в его золотые глаза, увидела там искреннюю заботу, сожаление и твердое обещание. Тень отступила не полностью, но уступила место смутному утешению и робкому доверию.

— Правда? – она прошептала, и в ее глазах засветилась искорка надежды. – Ты покажешь мне настоящий Сидней?

— Клянусь, – он протянул руку через стол, и она вложила в его холодную ладонь свою теплую. Он сжал ее осторожно. – Скоро.

Он встал, обошел столик, помог ей подняться, обнял. Она прижалась к нему, ища утешения в его прохладе, в его силе. Он гладил ее волосы, целовал макушку, шептал что-то успокаивающее о том, что все наладится. Но его взгляд, скользнувший поверх ее головы к высоким, неприступным стенам сада, был полон ледяной тревоги и предчувствия грядущей бури. Скоро. Он не знал, что это «скоро» обернется не долгожданной прогулкой, а схваткой, где ставкой будет ее жизнь. Часы их хрупкого мира в золотой клетке тикали неумолимо.

Тревога, застывшая утром в его глазах при взгляде на садовые стены, никуда не делась. Она лишь сгустилась за долгий день, превратившись в тяжелое, ледяное предчувствие, которое не отпускало его ни на миг.

Когда ночь окутала поместье плотным бархатным покрывалом, Дамьен сидел в тишине кабинета. Лишь мерный треск поленьев в огромном камине нарушал покой. Он был погружен в толстый кожаный фолиант с пожелтевшими страницами. Перед ним стояла чернильница из горного хрусталя, а в его длинных, холодных пальцах замерло гусиное перо с набрякшим чернильным острием. Он писал. Не отчеты, не приказы кланам, а что-то гораздо более личное, более уязвимое – свой дневник.

Огонь в камине был ему не нужен для тепла, лишь как живой фон, напоминание о ее присутствии в особняке, о ее любви к этому земному учтиву, к треску пламени. Свет огня дрожал на страницах, выхватывая из полумрака кабинета строки, написанные изящным, старинным почерком:

«…Седьмая ночь после Полнолуния. Воздух в особняке тяжел от тишины, но мои мысли громче любого шторма. Она спит сейчас. Ее дыхание – единственный звук, который имеет значение в этой вечной ночи. И все же, покой мой призрачен. Как тень, что цепляется за стену.

Каждая минута ее заточения за этими стенами – нож в мою совесть. Сегодня утром в саду… ее глаза. Тоска в них была живой, осязаемой вещью. Она хочет города, солнца, жизни. А я могу дать ей лишь тени и охраняемую иллюзию свободы. 'Скоро', – сказал я. Глупая, жестокая ложь надежды. Какое 'скоро' может быть в моем мире? 'Скоро' – это когда Мариус доложит о новой угрозе? 'Скоро' – это когда кланы почуют ее свет?

Я построил этот город на костях и амбициях. Я видел, как каторжники превращали болото в улицы, как безумные архитекторы чертили планы Оперы на салфетках. Я помню запах эвкалипта, вытесненный бензином. Все это – мое творение, моя власть. И все это – тюрьма для нее. Железная ирония.