Книга Любовь как приговор, страница 178 – Татьяна Кравченко

Элиана стояла у края, недвижимая, как статуя скорби. Слезы текли по ее лицу непрерывно, смешиваясь с дождем, растворяясь в серой мгле. Она не обращала внимания на промокшую насквозь дорогую ткань платья, на холод, проникающий в кости — вечные кости, которые вдруг ощутили ледяное дыхание тлена.

Адриан стоял рядом, его рука крепко обнимала ее плечи, словно пытаясь передать хоть каплю тепла. Его собственное сердце разрывалось на части — он потерял сына, который за эти годы стал ему роднее, чем он мог представить.

— Он любил тебя, — прошептал Адриан, и его голос, обычно такой твердый, дрогнул. — До самого конца.

Элиана не ответила. Ее пальцы сжали его руку. Адриан осторожно притянул ее ближе, она не сопротивлялась. Они стояли так — двое, связанные одной болью, одной потерей, одной памятью. Потому что горе, разделенное на двоих, становилось чуть легче.

— Сынок... мой милый мальчик... – ее шепот был едва слышен даже для нее самой, но полон такой первобытной материнской муки, что воздух вокруг словно сгустился.

Чуть поодаль, под черным зонтом, который казался крошечным щитом против вселенского горя, стояли двое. Айса, закутанная в темный, струящийся плащ, напоминавший крылья ворона, и Мариус. Его высокую, обычно исполненную незыблемой силы фигуру, сейчас сгибала тяжесть потери. Рука Мариуса крепко держала Айсу под локоть – жест не столько поддержки, сколько взаимного спасения, попытки удержать друг друга от падения в бездну отчаяния, зияющую у края свежей могилы. Их лица, веками хранившие тайны были опустошены. Для них обоих Алекс был не просто потомком или символом. Он был сыном сердца. Они растили его дух, делились древней мудростью, видели в нем отблеск той чистой человечности, что давно утратили сами. Любили его с тихой, безоговорочной силой, которую редко позволяли себе проявлять. И теперь эта любовь обернулась раной, глубже любой, нанесенной клинком или солнцем.

Мариус смотрел на гроб, и его челюсти были сжаты так, что выступили бугры на скулах. В его, обычно холодных глазах, бушевала буря – гнев на несправедливость судьбы и бессильная скорбь. Айса же казалась вырезанной из древнего слоновой кости. Лишь дрожь, едва уловимая в руке, которую держал Мариус, и глубина горя в ее бездонных глазах, обычно таких непроницаемых, выдавали ад, бушевавший внутри. Капли дождя застывали в морщинах у ее глаз, как слезы, которые она, древняя и гордая, не могла позволить себе пролить открыто.

Шепотки за спиной Элианы были ей слышны так же отчетливо, как если бы кричали.

"Кто она?.. Выглядит молодой... сумасшедшая? Старика сыном зовет..."

— "Богатая чудачка, наверное... или любовница старая..."

— "А эти двое позади? Родственники? Выглядят... странно. Как статуи."

— "Смотрите, как убивается молодая... настоящая трагедия, хоть и странная..."

Мариус услышал шепот. Его взгляд, полный ледяной ярости, метнулся в сторону болтунов. Этого мгновенного, беззвучного взгляда хватило, чтобы шепот резко оборвался, а люди невольно отпрянули, почувствовав внезапный, иррациональный страх. Он вернул взгляд к могиле, к хрупкой спине Элианы. Его горе было слишком велико, чтобы тратить силы на смертных, но их глупость резала, как нож.

Элиана не поворачивалась. Ее мир сузился до прямоугольника сырой земли и гроба, уносящего не только ее ребенка, но и смысл ее собственного бесконечного существования. Когда последняя горсть земли упала на крышку гроба, Айса сделала шаг вперед, мягко освобождая локоть из руки Мариуса. Он не удерживал, лишь его пальцы на мгновение сжались в кулак, прежде чем разжаться – жест прощания и признания неизбежного. Айса приблизилась к Элиане и положила ледяную руку ей на плечо. Голос старухи-вампирши был тихим, но звучал как похоронный колокол, звенящий над всем их миром: