Книга Песня для Девы-Осени, страница 41 – Елена Абрамкина

Поручив деда Наума заботам Епифана с Настасьей, снарядился Гришук в дорогу, взял хлеба краюху да гусельки звонкие и пошел жену любимую из неволи вызволять.

Въехал в лес родной, гусли снял, стал песню наигрывать. Не радуется лес гусляру своему, ветви тяжелые повесил, брови снежные нахмурил, стоит, кутаясь зябко в шубу белую, и слышать ничего не хочет. Однако ж с мыслями о любимой спокойно миновал Гришук лес.

«Видно, Ясночка моя меня бережет, – думает, – метель да стужу разгоняет, дороги обметает. Уж недолго тебе, зорька моя ясная, в неволе тосковать, недолго слезы лить! Как приеду я к терему Морозову да с гусельками, растоплю песней звонкой терем ледяной и тебя на руках вынесу!»

И от мыслей о Ясночке милой сразу светлее на душе стало, солнце из-за туч выглянуло да все впереди осветило. И видит Гришук широкое поле, плотно снегом укрыто, однако то там, то сям нет-нет да проталинка покажется. Пуще сердце радуется: «Недолго уж тебе, Мороз, над миром божьим править, как ни куролесь, а весна свое возьмет! А с нею и я до тебя доберусь!»

Только легче это сказать, чем сделать: прознал о том Мороз, разослал бураны и метели дороги перемести так, чтобы ни проходу, ни проезду не было, чтобы сбился с пути гусляр, век блуждал по полям и лесам.

Затянули небо тучи свинцовые, спрятали солнце, налетел ветер ледяной, так и свистит в поле – мигом все проталинки занесло, лужи застудило. Еще миг – и стена белая встала перед Гришуком: ни дороги, ни поля не видать, один снег кругом. И лошадь с места сдвинуться не может, точно и правда в стену мордой уперлась, ржет, ушами прядет, голову нагибает, назад поворотить пытается, да только и там белая стена – некуда идти. А снег острый так и бьет по лицу, так и пробирается ветер под тулуп к самому сердцу, чует Гришук: если подпустить холод к груди, так уж не отогреться ему будет, так и останется здесь в поле навек.

Закоченели руки, поводьев не чувствуют, припал Гришук к лошадиной шее, лицом в нее уткнулся, еле дышит, а сам про Ясночку свою думает: «Милая ты моя, любимая, добрался до меня Мороз проклятый, одной мыслью о тебе греюсь». Да только не по нраву Гришуку жене на жизнь жаловаться, нахмурился, размял кое-как пальцы и давай лошадь понукать. Тонет голос в метели, а лошадь и без голоса слушаться привычна: поржала, помотала мордой и понемногу пошла, куда ноги ступают.

Долго ли боролся Гришук с буранами и метелями – неведомо, совсем из сил выбился, да листик золотой под рубахой замерзнуть не дает. Наконец глядит: темнеет перед ним что-то сквозь метель, точно тын или стена городская. И Гнедушка укрытие разглядела, заржала, быстрее пошла. Понемногу стихать стала метель, а перед Гришуком не тын, а лес густой встал.

«Не беда, – решил, – и в лесу от метели укрыться хорошо».

Остановился у кромки леса дух перевести, оглянулся на поле: опустился снег ковром белым, все дороги застелил – не отыскать. Солнце выкатилось из-за туч, осветило – замерцало все серебром. Да только не в радость Гришуку блеск этот: солнце-то к западу прямо за лес клонится, а ему на восток надо, через поле. Знать, не к новому лесу он в пурге выехал, а к своему родному. Нахмурился, развернул Гнедушку да снова к востоку направился. Вздыбилось поле метелью белой, встал снег стеной непроходимой, и сколько Гришук лошадь ни понукал, не смогла, бедная, и шагу сделать.