Книга Песня для Девы-Осени, страница 34 – Елена Абрамкина

Ждет Ясна мужа, минуты считает. Уж и в доме прибрала, и ужин приготовила, а его все нет. Хотела за рукоделье сесть, старосте рубаху расшивать, да неспокойно сердцу. А на дворе метель поднялась, так в окна и стучится, так и завывает. Пошла Ясна перину перетрясти, чтобы муж после бани на мягкое лег, глядит – а у изголовья листик золотой висит: как с бани воротился накануне, так и забыл надеть, без него, без обережка главного уехал.

Выбежала Ясна на крыльцо, листик в ладошках сжала, зашептала ему слова заветные, подбросила в воздух и прочь лететь велела, милого ее искать. Долго не возвращался листик, Ясна уж озябла совсем на ветру. Наконец показалась точно искорка золотистая: летит, с бураном злым борется, ветер боком резным вспарывает. Прилетел, в руки ей упал – чувствует Ясна, ледяной совсем листик-то, знать, и правда беда с мужем стряслась. Сжала она в руке листок так, что кровь под пальцами выступила, зашла в баню, свечку засветила, в таз воды студеной налила да листик, кровью окропленный, в нее опустила.

Закружился листок, рябь погнал, а как успокоился, увидела Ясна своего милого: лошадь его среди чащи лесной стоит, с места двинуться не может, ноги в снегу увязли. Сам Гишук в тулуп закутался, едва из седла не валится: так замерз.

Вскрикнула Ясна, за ворота выбежала, лисицей оборотилась и прямиком к лесу побежала. Реку на одном духу перескочила, дорогу в три прыжка одолела, да в лесу стволы крепко сплелись – не пробраться. Оборотилась белкой, прямо по веткам сплетенным поскакала.

Добежала наконец до того места, что вода ей показала, видит: Гнедушка их стоит, голову повесила, а на ней сугроб огромный высится. Пригляделась: а это Гришук к шее лошадиной припал и лежит не шевельнется. Бросилась Ясна к мужу, да ветер подступиться не дает, прочь отталкивает, снег колючий в самое лицо мечет. Поняла Ясна, что не простой ветер ее к любимому не пускает – сам Мороз путь преграждает. Вскинула голову, махнула рукавом – улегся ветер, а перед ней богатырь беловласый встал. Смотрит на нее сурово, брови белые хмурит.

— Загулялась ты, Ясна, среди людей! Никак забыла, что домой возвращаться пора да за труды приниматься?

Рассердилась Ясна, ногой топнула.

— Оставь меня, Мороз! Я твоей не была и не стану никогда! Поди прочь, постылый!

Задрожал лес от слов дерзких, ветви перед князем суровым клонит, Ясну ветром к земле прижимает, на колени уронить пытается. Стоит Ясна как березка молодая: гнется, да не ломается, на колени перед мужем нелюбимым не опускается.

Смотрит на нее Мороз, головой качает.

— Отчего же я тебе опостылел? Али я у сестры старшей платье скрал?

Больно, точно кнут, слова Морозовы по сердцу хлестнули, но не желает Ясна покориться.

— Довольно ты меня в неволе держал! Не слуга я тебе и не раба! Не нужны мне ни платье сестрино, ни богатства твои! Уходи прочь, Мороз, не вернусь я в твой ледяной терем!

Пуще лес испугался, застегал ветвями по спине жену непокорную. Мороз же только вздохнул тяжело:

— Оба мы и слуги, и рабы, Ясна. Кабы мог я уйти али тебя отпустить, разве стал бы нас обоих неволить? Да только без тебя некому землю снегом укутать, некому посевы теплом укрыть да зверей лесных от холода лютого спрятать. Некогда мне перину по земле стелить, твоя это забота.