Книга Ева особого назначения, страница 69 – Майя Грин

Вопрос застал врасплох. Я сожалела о многом, но сейчас…

— О том, что потратила столько лет, пытаясь доказать, что я железная и мне никто не нужен.

Он улыбнулся светло.

— Зато теперь перестала страдать этой ерундой.

— Да, — согласилась я.

Новиков, который не спал, тихо спросил:

— Тер Батин, а на войне… тоже так холодно?

Лёша помолчал.

— Холодно, — ответил он. — Но по-другому. Там холод идёт изнутри — от страха. А здесь это просто такая погода

К вечеру я снова проверила Петрова. Температура была в норме. Слабость осталась, но он будет жить. От этого было тепло на душе, несмотря на ледяной холод вокруг.

Я подошла к окну. Мороз за ночь обещал ударить такой, что ни о каком запуске мотора не могло быть и речи. Да и везти ослабленного Петрова по занесённой дороге было бы самоубийством.

Завтра нам предстояло принять решение. Ждать помощи или идти на прорыв. Риск был в обоих случаях.

Я обернулась, окинула взглядом нашу маленькую крепость. Лёшу, Новикова, спящего Петрова.

И поняла, что мой выбор давно сделан. Эти трое — моя семья. Мой взвод. Мой дом. И я сделаю всё, чтобы мы выжили. Всё.

Тер Алексей Батин.

На четвёртое утро тишину расколол низкий, настойчивый гул, постепенно нараставший до рокота. Не ветер. Знакомое дрожание земли под гусеницами.

— «Снежинка», — хрипло выдохнул я, с трудом отрываясь от нар. Мускулы ныли, каждое движение давалось с усилием. — Наши. Пришли.

За дверью послышались приглушенные голоса, скрежет металла о лёд. Ледяной панцирь, сковавший наше убежище, с треском поддался. Дверь со скрипом отворилась и в проёме возникла грузная фигура в камуфляже. Прапорщик Громов.

— Живы? — его хриплый бас звучал обеспокоено.

За спиной Громова топтались ещё двое бойцов с носилками.

— Кого транспортировать?

— У нас, к счастью, все на ногах.

Бойцы понесли носилки назад. Я выглянул на улицу и увидел её.

Сначала решил, что это галлюцинация или игра света на слепящем снегу. Рядом с угловатой «Снежинкой», уткнувшейся в сугроб, стоял столичный внедорожник, выглядевший здесь чужеродным и невероятно роскошным, а возле него — моя мать, собственной персоной. В длинной норковой шубе и практичных, но явно не армейских берцах. Лицо её, обычно такое оживлённое, было замкнутым и спокойным, но в глазах, скользнувших по моей фигуре, читалась решимость, которую я знал с детства.

— Ну, как там наши пленники?

Прапорщик Громов, убедившись, что мы на ногах, обернулся к ней с каменным лицом, но в его взгляде мелькнуло что-то вроде уважительного недоумения. — Всё, как вы и предполагали, товарищ тера. Забаррикадировались, выжидали.

— Сын, — голос матери был ровным, лишь чуть более тихим, чем обычно. — Цел?

— Мама? — я переступил порог, и холодный воздух обжег легкие. — Что ты… как ты здесь оказалась?

— Я приехала к тебе, — ответила она просто, делая шаг вперед. Снег хрустнул под её ботинками. — А в академии мне доложили: «Уехали на заставу три дня назад. На связь не выходят. Был буран.»

Связались с заставой, а там уверены, что вы уже давно в академии.

Сидеть в тёплой гостинице и пить чай, пока мой сын и невестка замерзают в снегу, я не собиралась.

Она подошла ближе, и ее быстрый, оценивающий взгляд скользнул по моему лицу, задержался на потрескавшихся губах, на синеве под глазами. Она кивнула, будто ставя галочку в невидимом списке: «Жив. Травм видимых нет. На ногах.»