Книга Ева особого назначения, страница 46 – Майя Грин

Ответа у меня не было. Лишь тягостное, выматывающее ожидание и тихая, стыдная надежда, теплившаяся где-то глубоко внутри, что этих тридцати дней хватит, чтобы что-то изменить. Чтобы он, как и я, уже не смог представить свою жизнь без этого каменного корабля на краю света.

Без нас.

Тер Алексей Батин.

На следующее утро я сидел в той же каюте, что и вчера, но чувствовал себя по-другому. Гнетущая пустота сменилась холодной яростью. На систему, на долг, на самого себя за эту слабость. Письмо лежало на столе, как обвинительный акт.

Раздался стук. Чёткий, официальный. Не её.

— Войдите.

В дверях стоял Соколов. Он окинул взглядом каюту, потом — меня.

— Утро, Батин. Не похоже, чтобы Вы собирались.

— Ещё три дня, товарищ полковник, — ответил я, вставая.

Соколов усмехнулся, коротко, почти беззвучно.

— Об этом и разговор. Получил ответ из столицы. Ваш ректор, тер Берёзкин, не в восторге, но... под напором цифр и моих доводов о «стратегической важности» уступил. Вашу командировку продлевают на месяц.

Он положил на стол передо мной новый бланк. Герб Столичной Академии. Печать. Подпись. Всё официально. Тридцать дней отсрочки.

Я смотрел на бумагу, не видя букв. В груди что-то ёкнуло — облегчение, такое острое, что было почти больно. И тут же — волна стыда. Потому что я знал чьих рук это дело.

— Громова, — не вопрос, а констатация, вырвалось у меня.

Соколов кивнул, его лицо ничего не выражало.

— Она предоставила веские аргументы. Очень... убедительные. Решение за вами, тер Батин. Можете воспользоваться вечерним телепортом или остаться.

Он развернулся и ушёл, оставив меня наедине с этим выбором.

Милостыня. Вот что это было. Она, которая никогда ни у кого ничего не просила, пошла и выклянчила для меня отсрочку. Моя гордость, та самая, что привела меня сюда, кричала внутри, требуя порвать этот листок и уехать, чтобы доказать... что? Что я не нуждаюсь в ее жалости?

А потом я представил лицо Евы вчера. Ее уход. Не злость, а ледяную стену, которую она возвела, чтобы защититься от боли. И этот жест — её просьба к Соколову — был не жалостью. Это была атака. Единственная, которую она могла позволить себе в рамках устава. Она боролась. За нас. Пусть даже ее оружием были лживые проценты в отчете.

Сжечь мосты было бы не гордостью, а трусостью. Бегством, а я приехал сюда не для того, чтобы снова бежать.

На столе зазвонил коммуникатор. Я с силой нажал на клавишу приёма вызова. Звонил Рома.

— Лекс! На кого ты нас покидаешь? Твои «деточки» ужасно скучают без Бати. Такой плач стоит: «Кто ж нас будет гонять так, как он?»

Его голос был нарочито бодрым, но я-то знал его слишком хорошо — сквозь эту браваду пробивалось беспокойство.

— Ром... — мой собственный голос прозвучал сдавленно. — Спасибо, что продлил. Мне нужен этот месяц.

Мой друг многозначительно замолчал.

— Ага, — наконец сказал он без удивления. — Соколов уже сообщил. Прислал отчёт с такими цифрами эффективности, что я чуть со стула не упал. Это твоих рук дело?

Я закрыл глаза, чувствуя, как по лицу расползается усталая ухмылка.

— Наших, — поправил я.

Он снова замолчал, но на сей раз молчание было тёплым, понимающим.

— Я подписал, ты знаешь. Но, Лекс, ты уверен? Дело в ней? — спросил он уже серьезно.