Книга Неисправная Анна. Книга 2, страница 62 – Тата Алатова

Началова резко дергает накладной воротничок на лицо. Прохоров, зараза, только щурится.

Страшно, как же страшно. Одно неверное движение — и руки механика окажутся навеки обожжены. Она старается не думать о том, какую боль причинит даже капля кислоты, не позволяет злобным окрикам Донцова торопить себя. Пусть уж лучше стреляют, чем этакая пытка.

Едкий, сладковатый запах бьет в нос. Анна инстинктивно отстраняется, держа колбу в вытянутой руке.

Именно в эту секунду в мастерской становится совсем темно и тесно от черных мундиров. Гулко грохают выстрелы — в кого, от кого, ничего не понятно. Анна немедленно перестает соображать и глохнет, видит только серебристый росчерк стали сбоку от себя и не успевает понять, что это, откуда, лишь отдергивает руку, спасая ее от удара. Лезвие чиркает по пальцам, а колба падает из пальцев.

Всë, что Анна может, — это опуститься на корточки, она еще соображает, что пары и пули — сверху. Утыкается лицом в колени и закрывает голову руками. Тонко скулит, не слыша себя, и молится, чтобы Прохоров выжил.

* * *

Она не знает, сколько проходит времени, прежде чем кто-то поднимает ее за плечи и выводит на улицу. Из глаз течет, в горле першит, а все звуки вокруг доносятся будто сквозь вату.

На несколько минут Анна слепнет, до того яркими ей кажутся день и снег. Кутаясь в чужую шинель, она мечтает снова научиться думать — но пока всë бессвязно, отрывочно.

— Прохоров? — спрашивает она какого-то жандарма, и он указывает ей на старика.

Они на заднем дворе, здесь стоят пар-экипажи, медленно говорит себе Анна. Этот неприятный звук, который кажется далеким, — рыдания Началовой, она сидит прямо на ступеньке.

Прохоров не белый, он серый. Приткнулся на заснеженной скамейке, держится за грудь. Анна бредет к нему, оскальзываясь и пошатываясь.

— Сердце? — спрашивает она, опускаясь с ним рядом.

— Перепугался я, Аня, — отвечает он. Она плохо его слышит, скорее читает по бледным губам.

Она прижимается к нему плечом, и они тихо сидят, глядя на суету вокруг. Носятся туда-сюда жандармы, приходит Зина с горячим чаем, но Анна едва не роняет кружку. Пальцы отчего-то плохо слушаются, да еще и скользкие.

Она разглядывает их — окровавленные.

— Откуда?

— Шпага, — коротко объясняет Прохоров. — Липовый Донцов колбу пытался выбить.

— Ах вот в чем дело, — она равнодушно вытирается снегом. Порезы несильные, а от холода и кровить почти перестают.

Зина поит ее, как маленькую, из своих рук. Горячее льется прямо в желудок, успокаивая горло. Анна быстро моргает, и глухота становится тише.

— В жизни бы не догадалась, что вы напуганы, Григорий Сергеевич, — говорит она громко и отчетливо. — Выглядели спокойно.

— Еще двух душ на своей совести я мог бы уже и не вынести… — устало произносит он. — Если бы вы, Аня, знали, скольких я не сумел спасти…

Она не придумывает, как его утешить, поэтому молчит. Отстраненно наблюдает за тем, как во двор вкатывается один из служебных экипажей и оттуда выходит Архаров. Замирает, оглядывая картину перед собой: рыдающую Началову, измученных Прохорова и Анну рядком на скамейке. Спрашивает:

— Что?

— Ряженые, Саш, — Прохоров как-то собирается даже, руку с груди убирает, выпрямляется, но не встает.

У Анны от этого движения пустеет плечо, и она недовольно ворчит себе под нос.