Книга Неисправная Анна. Книга 2, страница 123 – Тата Алатова

Анна только моргает. Давно ли в театрах этакое ставят? Впрочем, отец никогда не ценил представлений, где не поют и не танцуют, тут она совершенно не сведуща. Феофана бы сюда, вот уж ценитель и знаток!

— Когда стало известно, что в этом сезоне Вересковой предстоит играть героиню в возрасте?

— В начале лета, кажись. Она посуду перебила да велела чемоданы паковать… А потом пила нарзаны, зубрила роль и злилась, злилась! Ей-то всë казалось, что она еще Джульетта! — в голосе молоденькой Настасье сквозит нескрываемое злорадство.

— Так, может, от того характер и попортился, а вовсе не из-за любви? — уточняет Медников.

Девица куксится.

— Да нет, точно вам говорю: отвергли ее, — говорит она убежденно.

— И кто же отверг, коли не было интрижки?

— А оттого и не было, что отвергли!

Кажется, они запутали друг друга.

— Анастасия, — строго произносит Медников, — перестаньте тараторить и отвечайте прямо. Что за кавалер появился у Вересковой в Кисловодске?

— Так не появился, — упорствует горничная. — Он на нее и внимания не обращал, а уж она вилась-вилась кругами, что та кошка по весне.

— Как выглядел кавалер? Как его звали?

— Не помню, — супится она. — То ли Павловский, а то ли Дубовицкий… А может, и вовсе Лохвицкий. Да все они там одинаковы, усы кольцами закрутят и гуляют с тросточками! Но сразу видно: человек благородный, образованный, с чистыми помыслами…

Анна хмурится. Чистые помыслы еще ладно, Раевский всегда ловко изображал одухотворенность. Но вот как он мог пройти мимо обеспеченной актрисы, которая прибыла на воды в самых расстроенных чувствах? Может, ловил рыбу покрупнее? А может, права Варвара: Верескова была не из тех, кому легко вскружить голову. Уж она-то разных обхождений навидалась, это вам не скучающая в унылом замужестве наивная простофиля.

Но летом актриса была особенно уязвима, поскольку столкнулась со зловещей неотвратимостью: ожидающей ее старостью. Для обычной женщины это болезненно, но терпимо. А для примы?

Могла ли она воспылать внезапным пылом к благородному кавалеру с усами и тросточкой?

Или это совершенно не в ее характере?

Кто из горничных врет?

— Лилии что-то значили для Аглаи Филипповны? — спрашивает она задумчиво.

У Медникова расширяются глаза: про цветы он, кажется, совершенно забыл в суматохе.

— А то как же, — с готовностью сообщает Настасья. — Барыня их терпеть не могла. Голова у нее от них пухла. Однажды реквизитор поставил их на сцену, так выгнали того реквизитора…

— А песенка эта? Про волны и звезды?

— Этого я не знаю. У нас и патефона не было! Уж я просила-просила Аглаю Филипповну купить, а она ни в какую. Пуще любых песенок тишину любила.

— В Петербурге у Аглаи Филипповны был сердечный друг? — спрашивает Медников. — Прежде вы говорили, что не знаете, но может, вспомнили кого?

— Коли и был, нам о том неизвестно, — твердо повторяет Настасья. — Натура у барыни была театральная. Положено ее Агриппине влюбиться в Париса, так и Аглая Филипповна могла Уварова в спальню позвать, чтобы, стало быть, жарче на сцене играть. Вы в «Декадансе» ищите, всë вокруг него в ее жизни вертелось.

— Поищем, — хмуро обещает Медников. — Сей рубин вам знаком?

— Да вы уж спрашивали! Не помню я камня без оправы…

А Анна думает, что если горничная с ними честна, то не могло это быть красиво обставленным самоубийством. Лилий и музыки Верескова бы не потерпела в своем посмертном представлении.